– Так зачем вы хотели меня видеть? – наконец спросила она, резко остановившись и прервав затянувшееся молчание, – Я далека от мысли, что вы искали встречи со мной, только лишь, для того, чтобы прогуляться.
И хотя, это было правдой, ему, отчего-то, не хотелось в этом признаваться, чем дольше они шли вот так, бог о бок, в этот холодный апрельский день, тем меньше ему хотелось, говорить о том, ради чего он ее позвал.
– Отчего же вы не допускаете такой мысли? – поинтересовался он.
– Оттого же, отчего солнце встает на востоке, а садится на западе.
– Кто знает, может когда-нибудь человечество выяснит, что и это не такая уж непреложная истина, и что солнце встает на западе, а садится на востоке, ведь думали же наши предки, что земля плоская и стоит на трех китах. Так что, любая истина со временем может оказаться не более чем ошибочным заблуждением. А наши предки будут также потешаться над нами, как мы потешаемся над нашими сейчас.
Тем временем, они достигли конца улицы, дальше тропинка вела серпантином вдоль рощи к вершине холма, где располагался заброшенный стекольный завод, проект был воистину грандиозным, но хозяин проигрался и разорился, а здание было заброшено, и лишь, находившиеся время от времени бракованные безделицы из разноцветного стекла, самых причудливых форм, напоминали о былом.
– Уверена, прекрасный вид открывается на вершине, – заметила Анна.
– Тогда мы обязаны в этом убедиться, – согласился Николай, простирая руку по направление к дорожке, словно приглашая, продолжить путь.
И хотя Анна ничего не ответила, тот факт, что она продолжила путь, говорил сам за себя. Тропинка хотя и не была узкой, но двум людям, пришлось бы идти рядом слишком близко друг к другу, так что Николай пропустил ее вперед, а сам следовал позади.
Погода сменилась, как часто бывает сибирской весной, вот только дул ледяной ветер, а теперь яркое апрельское солнце, словно плавило все вокруг, к тому же крутой подъем в гору, требовал от путников не малых усилий.
Как возможно, чтобы одновременно было и жарко и холодно,– подумала Анна, развязывая платок и спуская его на плечи, часть волос безнадежно выбились из прически и теперь от ветра то и дело, то развивалась назад, то закрывала лицо, другая же оставалась влажной и неприятно холодила шею, она попыталась поправить волосы, но убедившись в тщетности своих попыток, бросила это занятие. В конце концов она уже давно убедилась, что быть безупречной, ей не удастся никогда, скорее наоборот, всевозможные нелепости и конфузы, будут неизменно преследовать ее, остается лишь принять свои неудачи, с наименьшими моральными затратами, не изводя себя, желая быть тем, кем ей никогда не быть.
– Так все-таки, зачем вы меня позвали? – уже настойчивее спросила она.
Он слышал, что она его о чем-то спросила, но что она спросила, он не смог бы сказать и под дулом пистолета. И это солнце, и ветер, и холод, и зной, словно намеренно терзали его несчастное тело, а главное ее манящая фигура, который он имел счастье лицезреть поднимаясь за ней по склону. Волосы словно сияли на солнце, то желтыми то красными огнями, она женственно откидывала их назад, чтобы затем заправить за ушко, плавные изгибы бедер покачивались в такт ее шагам, в итоге он и вовсе забыл, зачем он ее позвал. Он вспомнил сказку о Нильсе и мышах, и под этим изнемогающем весенним солнцем, он неотступно двигался за ней, словно зачарованный, как если бы она играла на волшебной флейте, и тянула за невидимою веревочку, к которой он был накрепко привязан. На этот ли холм или на любой другой, за ней он готов был идти куда угодно.
Будто прочитав его мысли, она остановилась, обернулась и гневно посмотрела на него.
– Зачем вы меня позвали? – уже нетерпеливо, задав тот же вопрос, спросила Анна.
Но увидев его измученное лицо, она захохотала, сменив гнев на милость, ибо приняла его несчастье, исключительно за результат тяжелого подъема.
– Милая моя, Анна Тимофеевна, - начал он, вытирая, вынутым из внутреннего кармана белоснежным платком, вспотевший лоб, – право слово, я не привык к такой странной погоде, вот ежели бы сейчас были тучи или того лучше дождь, то я чувствовал бы себя превосходно, а здесь, я сам не свой, позвольте же мне подняться и немного отдышаться, уверяю вас, я все скажу, даю вам слово дворянина.
Она звонко засмеялась и ничего не сказав продолжила путь, в то же время, ускорив шаг толи от нетерпения, толи дразня его.
Вид с холма открывался и правда восхитительный, да и само здание, заброшенного завода, заросшее травой было прекрасно в своем упадке.