Николай пытался уловить, не понял ли чего купец, не узнал ли о его любовных похождениях. Он пытался вглядеться в эти холодные как стекло голубые глаза, но ничего не увидел, да и черт с ним, и черт с этими ребусами, скоро он уедет отсюда, получив контракт на поставку шерсти, заберет с собой Анну, и выпутается из этой щекотливой ситуации. От этой мысли ему стало и весело и благостно и хорошо на душе, и он почти избавился от чувства страха и тревоги, хотя скорее лишь запрятал их.
Наконец тягостный ужин подошел к концу, нельзя было не заметить, как рады были выйти поскорее из-за стола все его участники. И хотя обычно все оставались коротать вечер в гостиной, хозяйка дома за шитьем, а мужчины, закуривали сигары, неспешно и лениво после плотного ужина, перебрасываясь фразами, за стаканчиком отменного испанского хереса, сегодня же разбрелись по своим комнатам, каждый сам с собой переживать мысли и чувства.
Анна не помнила как добралась до своей спальни и не раздеваясь, рухнула на кровать. На нее нашло отчаяние и горе такой силы, когда даже плакать не представлялось возможным. О, она бы с удовольствием дала волю слезам, которые солеными потоками смыли с ее души все горести, а потом вдоволь наплакавшись, уснула мертвым сном, а там и утро, а утро неизбежно прогонит все тени. Но нет, слезы не шли, лишь сердце с бешеной скоростью неслось галопом словно тройка лошадей, пытаясь вырваться из тесной груди на волю. Она потеряла счет времени, лишь по ярко сверкающему и плывущему по черному небу со скоростью вечности Сириусу, было понятно, что прошло не меньше часа, как вдруг кто-то постучал несколько раз в дверь, тихо, но настойчиво.
Анна вздрогнула, медленно приходя в сознание из сковавшего ее горестного оцепенения.
– Кто здесь? – еле слышно спросила она, прислушиваясь к звукам, доносящимся из коридора.
Тишина.
– Кто здесь? – чуть громче спросила Анна. Страх пробежал по спине.
– Анна, откройте, это я, – услышала она голос Николая.
Сердце перевернулось в груди, и радость, вновь услышать его голос с легкостью потеснили злость и обиду.
– Что вам нужно? Ступайте к себе, – все еще сердито прошипела она.
– Не глупите же, меня здесь услышат или чего доброго увидят, откройте же, нам нужно поговорить.
Анну сбил с толку его сердитый голос. Как смел он сердиться на нее после того как решил оставить. Она подперла лбом холодную дверь, пытаясь остудить рассудок, правая рука все еще лежала на ручке двери, она не могла решиться, стоит ли впускать его в спальню опять, а следовательно в свою жизнь. Что толку в еще одном разговоре, в еще одном прощании. Он неизбежно уедет, а ее неизбежно ждет самое грустная весна, а потом, лето, осень, зима и целая жизнь, когда словно в калейдоскопе времена года будут повторяться с неотвратимой последовательностью. И ее судьба в веренице дней, подле дурно воспитанных детей, либо выживших из ума старушек. Она конечно же, не примет предложение купца, а стало быть вся жизнь пройдет именно так. Так не проще ли здесь и сейчас смириться со своей судьбой, простить и отпустить его из своей жизни, не заставляя казниться его и не мучая себя.
– Анна? – испуганно прошептал он, за дверью, – вы здесь? – ну конечно она здесь, где ей быть еще, что за глупый вопрос, – отругал сам себя Николай.
Но вот, вопреки доводам рассудка, Анна повернула ручку вниз и отворила дверь. Николай от неожиданности с грохотом ввалился в комнату, едва устояв на ногах.
– Тише же! Вас услышат! – гневно прошипела Анна. Только сейчас, она поняла, что находясь во власти своих горестных чувств, даже не удосужилась зажечь свечу, мрак стоял по истине кромешный. Глаза начали привыкать к темноту, она на ощупь по памяти добралась до комода, где стояла свеча. Робкое пламя устремилось ввысь, освещая комнату, и хотя сияние от свечи было скудным, казалось и этого света слишком много в тот миг, обнажая чувства, скрытые до того под покровом ночи.
– Если бы вы так долго не препятствовали, никакого шума бы и вовсе не было, – раздраженно заметил Николай.
– Зачем вы пришли? – сухо прервала его Анна.
– Да что с вами, вы будто разъяренная кошка, шипите, чуть не кусаетесь, не пускаете в дверь, хотя не меньше меня знаете, какой опасности подвергаете и меня и себя. Вы верно белены объелись? – едва сдерживая раздражение, спросил Николай.
– Увольте меня, не желаю слушать ваши нравоучения, вы мне не батюшка, не мой наниматель и уж тем более не мой благодетель говорите зачем пришли и уходите.
Посмотрев на нее с минуты, всматриваясь в плотно сжатые губы, и две глубокие морщины, которые пролегли между бровей, на ее осунувшийся вид и измятое платье, будто она легла прямо в нем на кровать, и на влажные огромные глаза, с пролегшими под них тенями. Он хотел было еще что-то спросить, но вдруг как будто понял причину и гнева и грусти.