С горечью Успенский констатировал поражение российских политиков в «восточном вопросе», при этом, определяя причины неудач, он также бросает укор константинопольскому патриархату, не справившемуся с возлагаемыми на него надеждами. «Между тем реальный взгляд на вселенский патриархат, бросающий отлучения на славянские народы, нарушающие его филетическую политику, — отмечал ученый, — в высшей степени благовременно установить нам как для русской церковной политики, так и для нашего народного самоопределения, хотя бы ввиду того соображения, что не за горами тот момент, когда он политическим ходом вещей и успехами католической и протестантской пропаганды будет доведен до положения александрийского или иерусалимского патриархата, т. е. когда потеряет почти весь Балканский полуостров и значительную часть восточных кафедр…» Как же был прав прозорливый Успенский и как жаль, что к его соображениям вовремя не прислушались «сильные мира сего»!.. В результате начинаем восстанавливать, зачастую строить заново то, что могло быть не разрушено… Не было услышано предупреждение ученого-политика Успенского: «Урок истории должен быть строго проверен и взвешен теми, кто в настоящее время ожидает дележа наследства после «опасно больного» на Босфоре…»
Последняя попытка
«Дележ наследства «опасно больного» на Босфоре», о чем предупреждал ученый-политик Ф.И. Успенский, все же наступил. Вначале Первая мировая война, затем большевистская революция в России потеснили русские интересы в Константинополе. Преобладающее положение в турецкой столице заняли вначале Германия, потом страны Антанты.
Однако ужас насилия, охвативший россиян после прихода к власти большевиков, вновь обратил их взоры к Константинополю. Политические катаклизмы вынесли к берегам Босфора сотни тысяч русских, большинство из которых составляли остатки Белой гвардии Врангеля. Спасались от «красного террора» целыми семьями.
Десятки, сотни тысяч беженцев устремились в Стамбул…
Так заканчивались «Греческие грезы»…
«Год мирного завоевания Константинополя»
В конце 1920 года сотни тысяч русских пришли в Константинополь. Но не только страх перед «варварами-большевиками» подстегивал их. Всколыхнувшиеся в душах екатерининские «греческие мечтания» направили исход к Цареграду — вожделенному центру русского православия. Все разом вспомнили о «щите» древнерусского князя Олега на воротах Константинополя и заговорили о символичности исторического момента. Сама судьба предоставляла им шанс осуществить вековые замыслы Русской империи и наконец-то построить — по аналогии с неудавшейся Крымской республикой — новое цареградское государство. Так им казалось…
Русский политический деятель и публицист В.В. Шульгин, тоже оказавшийся на короткое время в эмиграции в Константинополе, считал, что «в летописях 1920 год будет отмечен как год мирного завоевания Константинополя русскими». Многие поначалу верили в это, несмотря на заявления «трезвых умов», предупреждающих о бесперспективности «греческих иллюзий». Ведь так сложно бывает порой провести черту между понятиями «надежда» и «предположение»!
По утверждению В.В. Шульгина, подавляющее большинство эмигрантов враз стали «туркофилами» еще и оттого, что на первых порах турки с сочувствием относились к беженцам: «Русским уступают в очереди, с русских меньше берут в магазинах и парикмахерских, выказывают всяческие знаки внимания и сочувствия, и над всем этим, как песнь торжествующей любви, вместе с минаретами вьется к небу глас народа — глас Божий. — «Харош, урус, харош…» Окрыленные, не слишком вдаваясь в подробности истинных причин благорасположения местных жителей, эмигранты поначалу во всех проявлениях русского в Константинополе видели тот самый «щит Олега». «Щит этот в образе бесчисленных русских вывесок, плакатов, афиш, объявления… — писал Шульгин. — Эти щиты — эмблема мирного завоевания — проникли во все переулки этого чудовищного хаоса, именуемого столицей Турции, и удивительно к нему подошли».