— Нет. Кто ещё?
— Гиатулина Галия Тапировна, 2070 года рождения, дочь двоюродной сестры Гиатулиной Натальи…
— Достаточно, — сказала Лика. — Комп. Меняла мать Тимура Гиатулина место жительство с 2100 года?
— Место жительства не менялось.
— Отбой, — сказала Лика и обернулась к нам. — Попробуем?
— А куда денемся, — сказал я. — Шестернев, запрягай нашу «Камбалу». Нас ждёт Самара.
— Как скажешь, атаман.
Чудовищно изогнутые линии, эллипсы, шары, нагромождения самых удивительных фигур — трудно было представить, что все это возможно использовать при возведении небольшого — от двух до трёх этажей — дома. Сперва, при взгляде на это воплощённое архитектурное излишество глаз терялся и отказывался улавливать какую-то систему. Первые секунды казалось, что хаос этот никчёмен и бесполезен. А потом приходило понимание, что это жуткое строение притягивает взор и является плодом великолепного полёта архитектурной мысли. Бетон, медь, пластоматериалы, дерево, старинное, хрупкое стекло — всё пошло в работу. Но вместе с тем, приглядевшись, понимаешь, что дом уже стар, и хозяева давно не поддерживают его в должном состоянии. Точнее, хозяев здесь не было. Была хозяйка — Инга Гиатулина, которая уверенно приближалась к своему столетию.
— Инга Николаевна? — спросил я поднявшуюся с садовой скамейки худощавую женщину с благородной осанкой.
— Да, — кивнула она.
Она могла служить иллюстрацией успехов геронтологии и косметологии двадцать второго века. Лет двести или даже сто назад столетний барьер был практически недостижим, а если кто и доходил до него, то не на своих ногах. Столетняя старуха представляла из себя беззубое шамкающее существо, непонятно зачем и почему цепляющееся за жизнь. Наука отодвинула печальный срок до ста сорока лет и при этом позволила не тянуть лямку, а полноценно жить до означенного тебе часа. Поэтому на свои годы Инга Гиатулина не выглядела. А выглядела раза в два моложе. Только седые волосы она принципиально не подвергала обработке, и они были перетянуты у неё на затылке, ничуть не портя её.
— Мы можем переговорить с вами? — спросил Шестернев.
— Присаживайтесь, — она указала ещё на одну скамейку, стоящую рядом с дощатым столом под яблоней. — Я ждала вас попозже. Чай? Компот?
— Не стоит беспокоиться, — произнёс я, пытаясь прикинуть, с чего это она нас ждала. Я и Шестернев нагрянули незваными гостями.
— У меня прекрасный компот. Свой. Не синтетика.
— Если можно, немножко, — согласился Шестернев.
Она прошла в дом, вышла из него с подносом, на котором были запотевший от холода графин, три хрустальных стакана, вазочка с вареньем и три розетки. Она разлила по стаканам красную жидкость.
— Моя мама до последнего дня не употребляла синтетики, — грустно улыбнулась Игна Николаевна. — Считала, что это яд и отрава, что польза только в натуральных продуктах.
— Не одна она, — решил я с умным видом поддержать тему. — Психология периода переходных технологий,
— Да… — она пригубила красный напиток. Я последовал её примеру и ещё раз убедился, что натуральные продукты ничем не лучше синтетиков. — Калинин рекомендовал мне вас как людей с необычным виденьем городского силуэта. Мы давно говорили о Красноярском проекте…
— Простите, произошло некоторое недоразумение, — прервал я её. — Мы не имеем отношения к Красноярскому проекту.
— Так вы не Денисов и Парамонов из архитектурного союза?
— Не думаю, — сказал я.
— Ох, извините, — она рассмеялась. — Бывает. Так чем обязана?
— Мы из архивного отдела Космофлота, — я представил себя и Шестернева.
На лице Инги Николаевны ничего не отразилось. Она умела владеть собой. Лишь пальцы сжали крепче ложку, которой она накладывала варенье.
— Какое отношение я имею к Космофлоту?
— Время от времени руководство загорается желанием написать наиболее полную историю организации. Тогда и вспоминают о нас, — улыбнулся я как можно беззаботнее. — И мы латаем прорехи и замалёвываем пробелы в истории Космофлота.
— Вы насчёт Тима?
— Да. Неудобно беспокоить вас, но мы были бы благодарны…
— Чего уж… Сколько лет прошло.
— Сорок.
— Да, сорок, — вздохнула Инга Николаевна. — А вы думаете, боль ушла? Она лишь притупилась. Как вчера всё было.
Она положила ложку на розетку.
— Сорок лет, — повторила она. — Сорок лет одиночества.