– Где яд?
– Что? Ах яд... Я оставила его в Тифлисе, в кармане платья.
– Мы проверили – его там нет.
«Им все известно, – думала Валерия. – Даже про яд. Я погибла. Все погибло». Ее бил озноб. Увидев это, полицмейстер принес ей кофту жены и дал чаю. Валерия согрелась.
– Кто вы? Будете говорить?
– Я Хмельницкая, шестнадцати лет, вероисповедания православного.
Скрипело перо. Валерия спокойно, глядя перед собой, сказала: «Фамилия Хмельницкая пишется через «е».
Полицейский, составлявший протокол, поднял от бумаги глаза и тут же выскочил из-за стола: девушка, склонив голову на бок, медленно сползла со стула.
...А в Тифлисе полицейские допрашивали мать Валерии. Сорокалетняя женщина всякий раз показывала иное, ссылаясь на то, что у нее от неприятностей мутится разум. Несмотря на все увертки, полицейские заставили ее отдать письменное обязательство его высочества, которое особенно требовали из Петербурга. Расставание с этой бумагой так расстроило Хмельницкую, что тут же в участок пришлось вызывать доктора. Допрос перенесли на следующий день.
Интереса ради дознаватель вытащил бумагу из плотного конверта с императорским гербом и прочитал:
«7 февраля 1900 год г. Ташкент.
Глубокоуважаемая Елизавета Николаевна!
В начале 1900 года я просил руки Вашей дочери Валерии и получил согласие. Приемлю священный долг ко дню совершеннолетия Валерии Валериановны передать в ее распоряжение имущество ценностью в 160 000 руб.
В случае моей смерти прошу Вас предъявить обязательство мое в Мраморный дворец моим родным, а состоящему при мне полковнику Дубровину я тайно повелел выдавать Валерии Валериановне по тысяче рублей ежемесячно на личные ее расходы. Письмо это должно быть известно только Вам и мне. Преданный Вам Великий князь Николай».
«Однако, – хмыкнул про себя полицейский, – есть отчего мамаше в обморок хлопнуться...»
«Проклятье! Проклятье!» – как в бреду шептала Хмельницкая. Она то билась в постели, то жалобно стонала. Старшая дочь Варвара беспрерывно меняла на ее огнем горящем лбу отжатые в холодной воде повязки.
Надо было прожить долгие годы с детьми на двадцать рублей в месяц, обивать пороги благотворительных заведений, унижаться, трудиться как каторжной день и ночь, чтобы почувствовать сокрушительность этого удара. Она потеряла состояние! Подумать только: «По тысяче рублей ежемесячно на личные расходы!» О Боже! Лучше бы никогда не иметь надежды на сказочное богатство, чем потерять его так легко, так глупо.
Через несколько дней Хмельницкую, враз похудевшую, с глазами, обведенными лиловатыми кругами, снова доставили в участок.
– Вы присутствовали на венчании дочери? Разве вы не знали, что его высочество женат?
Елизавета Николаевна прикладывала к глазам платочек.
– Ах, это венчание... Не я его затевала. Я была лишь свидетельницей, не смея перечить воле князя.
– Стало быть, вы видели, что дело нечисто, и постарались сберечь обещание любовника дочери жениться на ней для шантажа?
– Упаси, Господи... Просто я берегла эти бумаги на случай, если бы дочери когда-нибудь вздумалось выйти замуж. Во избежание упреков хотела показать их жениху и тотчас сжечь. Но ведь их высочество с моей дочерью обменялись кольцами. А священник? Как же так?
– Знаете, этот брак не более чем комедия, по высочайшему повелению он расторгнут.
– Что же делать, на то монаршья воля. Нам ли ей противиться! Это все интриги графини Искандер... У великого князя нет друзей. Он так одинок. Валерия прожила с ним семь месяцев, и оба были счастливы... Нельзя ли, – тут Елизавета Николаевна на мгновение умолкла и на лице ее появилась улыбка надежды, – нельзя ли сообщить князю: я согласна – пусть не женится, пусть Валерия будет его любовницей... Но если это высоко, то горничной хотя бы или судомойкой, но честной женщиной, то есть не будет переходить от одного к другому.
Полицейский отложил перо и в раздумчивости потер себе шею. Елизавета Николаевна истолковала это по-своему.
– Вам же будет лучше, – встрепенулась она. – Их высочество из благодарности станет стараться ни в чем не провиняться перед государем. И вам хлопот меньше...
Валерию привезли в Самарканд и поселили в «Варшавских номерах», приставив у дверей двух полицейских. Ее возили на допросы, давала она и письменные доказательства. В графе «На предложенные мне вопросы отвечаю» осталась запись: