И все-таки годы брали свое. Со здоровьем у Натальи Николаевны дело обстояло совсем неважно. Ее мучил кашель, болела грудь. А кроме того, нервы были настолько расшатаны, что это сказалось на слухе. Пришлось, помимо всего прочего, лечиться от тугоухости. Не случайно, видимо, Наталья Николаевна пристрастилась к курению – так ей удавалось снимать нервное возбуждение.
Ланской, конечно, не мог не знать, что все это началось в те страшные январские дни 1837 года, когда умирал Пушкин. Испытание, выпавшее на долю молодой цветущей женщины, подкосило ее. Всю дальнейшую жизнь Наталья Николаевна страдала судорогами в ногах. Мучило нервное напряжение, приступы безотчетной тоски. Конечно, в какой-то степени она научилась справляться с ними, но они неуклонно разрушали ее здоровье.
С тревогой посматривал Ланской на жену, старался помочь ей, отправлял в Европу на курорт лечиться. А впрочем, понимал: есть та область в мыслях и чувствах жены, над которой он не властен. Готовый все взять на себя, лишь бы она была весела и довольна, здесь он бессилен, и его утешения не успокаивают ее. Конечно, это было связано с пушкинской трагедией.
Щадя чувства мужа, Наталья Николаевна как будто и не вспоминала о прошлом. Но Ланской не мог не чувствовать – оно никуда не отступало, выдавало себя случайно оброненной фразой. Наблюдая за Львом Павлищевым, племянником первого мужа, Наталья Николаевна могла, например, сказать: «Вылитый Пушкин...»
Каждый год, как только приближалась очередная годовщина смерти Александра Сергеевича, Ланской наблюдал, каких сил стоит жене сдержать внутреннее волнение, как неодолимая сила воспоминаний терзает и мучает ее.
Однажды они в такой день оказались в чужом доме, поскольку от приглашения нельзя было отказаться. Хозяева и гости заметили необыкновенную молчаливость Натальи Николаевны. Судя по отрешенности, бледному лицу, ее мысли были где-то далеко, и каждое слово обычного застольного разговора словно доставляло ей физическую боль. Наконец она поднялась, вышла в соседнюю пустынную залу и до конца вечера бродила там в одиночестве.
Разумеется, с расспросами обратились к Ланскому. И он со всем пониманием и деликатностью, которых далеко не от каждого можно ожидать, потихоньку объяснил присутствовавшим причину происходившего. Петр Петрович не испытывал ни ревности, не даже досады на то, что поведение жены ставит его в неловкое положение и может дать пищу ненужным разговорам. Он лишь беспокоился о своем «сокровище». Конечно, Наталья Николаевна сознавала, какая благородная душа была ей послана за все испытания.
«Благодарю тебя за заботы и любовь, – пишет Наталья Николаевна мужу. – Целой жизни, полной преданности и любви не хватило бы, чтобы их оплатить. В самом деле, когда я иногда подумаю о том тяжком бремени, что я принесла тебе в приданое и что я никогда не слышала от тебя не только жалобы, но что ты хочешь в этом найти еще и счастье, – моя благодарность за такое самоотвержение еще больше возрастает, я могу только тобою восхищаться и тебя благословлять».
Увы! – история не сохранила нам писем Петра Петровича жене. Несомненно, они бы еще больше убедили, какой счастливый фант вытянула Наталья Николаевна в союзе с Ланским. За годы совместной жизни с ней он, вероятно, передумал, перечувствовал многое. И вел себя безукоризненно. При частых и долгих разъездах ему, конечно, порой было одиноко без нее и всякое лезло в голову. Ведь Наталья Николаевна почти всегда отказывалась сопровождать мужа, боясь оставить детей одних. И Ланской понимал: у него есть счастливые соперники в лице двух молодых людей и пяти барышень. Отношения с женой принимали вид почтового романа. Наталья Николаевна писала письма в форме дневника, а он, одаривая ее признаниями и ласковыми словами, ждал от нее того же. Между тем она была сдержана, убеждая, что им уже не к лицу предаваться пылким чувствам и излияниям: «Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью».