Фанни с огорчением видела: Никола уподоблялся игроку, ставившему на последнее. С его неумением сказать себе в последний момент «нет» это было опасно. Поняв, что в лице подруги он сторонника этим безумствам не найдет, Никола перестал посвящать ее в свои денежные дела. А они, если учесть устройство дворца и большие коллекции, шли не блестяще.
«Я теряла возможность следить за ним, – признавалась Фанни. – Ему уже не доставало его обычных доходов, и он принялся за экономию: вместо 40 лошадей стал держать только 14 и однажды вздумал продать всю свою коллекцию золотых медалей, драгоценных, по семейным воспоминаниям, за целое столетие». Тут уж Фанни, у которой был особый интерес к истории России, по-настоящему взбунтовалась. Она ведь столько раз любовалась этими медалями с изображениями его предков – и каких предков! Но ничего не помогло. «Как я его ни стыдила, он все-таки продал их за 3000 рублей, чтобы купить картину, приписанную кисти К. Дольчи».
Так, среди радостей и размолвок, шла жизнь. И Фанни боялась любых перемен – неважно, хороших или плохих – суеверно считая, что за всякое счастье следует платить. Ей нравилось ее нынешнее положение и то, как относится к ней Никола. Он часто расспрашивал, что пишет мать Фанни из Парижа, как растет маленькая Алиса, и даже настоял, чтобы они приехали погостить к ним.
Фанни чувствовала, что Никола готовится к важному для него шагу, что-то прикидывает, решает про себя. «Что он еще придумал?» – терялась она в догадках. И вот однажды Никола, подавая ей бумагу, исписанную хорошо знакомым ей почерком, сказал:
– Прочти и реши: подпишешь ты это или нет.
«Клянусь всем, что есть для меня священнейшего в мире, никогда, нигде и ни с кем не говорить и не видеться без дозволения моего августейшего повелителя. Обязуюсь верно, как благородная американка, соблюдать это клятвенное обещание и объявляю себя душою и телом рабою русского великого князя. Фанни Лир».
Ну можно ли придумать что-либо более мальчишеское и нелепое: «Никогда, нигде и ни с кем не говорить»! Фанни хотела было рассмеяться, но вовремя одернула себя. За всей этой словесной ерундой она прочитала то, о чем просила его душа: «Будь верна мне».
Фанни поняла: он хочет взять ее в жены. Не торопясь подошла к небольшому столику, за которым часто писала письма в Париж. Сейчас она должна подписать отречение от всего, что было раньше: от беспутной жизни и грешных мыслей, от всего, что составляло вечный интерес самой предосудительной профессии в мире, женщины, привыкшей к свободе и самостоятельности. Обменять это на рабство! Ведь Никола правильно сказал: жена та же рабыня, принадлежащая не себе, а только дому, мужу, детям. Без согласия жить так, а не иначе, подумала она, не стоит и затевать комедию под названием «Я вышла замуж».
И Фанни подписала бумагу с такой легкостью, словно это был счет из модного магазина. Ведь все, по существу, уже случилось: она давно принадлежит Николе.
– Дай руку! Нет, не левую, правую... Это кольцо с моим именем и числом, когда мы встретились.
– Сколько уже прошло? – Фанни и вправду не помнила, как долго длится их связь. К чему это?
– Два года и четыре месяца. Сегодня у меня обручение с единственной, любимой мной женщиной. Я написал императору, просил дать разрешение на наше венчание...
То, что затеял Никола, приходило в совершеннейшее противоречие со строгими правилами императорского дома России. А там черным по белому было написано то, о чем известно сегодня каждому человеку, хоть немного интересующемуся русской историей: невесты и женихи для молодого поколения царской семьи должны выбираться исключительно из европейских королевских семейств. Если от этого правила в силу каких-то особых обстоятельств делалось отступление, то лишь в пользу знатных дворян. Но и тогда брак считался морганатическим, неравнородным. Фанни Лир с ее всем известной репутацией дамы полусвета никогда, ни при каких условиях не могла стать женой великого князя.
Отстаивая право выбора, Никола захотел невозможного. Узнав о его планах, отец Константин Николаевич не раз про себя чертыхнулся. Далась ему это американка! Уж если он так к ней присох, жил бы жил с нею, не тужил – зачем все эти бредовые обращения к императору, совершенно ясно, каким будет ответ. Глупый мальчишка! Брал бы пример со своего отца: надоела одна, так вот тебе другая, чем не семья?! Аночка в третий раз беременна и обещает дочку. Он счастлив: младенец в доме – ангел в доме. Живи и Господа благодари! И все тихо и спокойно, даже законная жена, кажется, смирилась.