Ночью на тюремной койке сомкнуть глаз так и не удалось. Тишину нарушало лишь мерное похрапывание мадам Каролины. Фанни это не раздражало – иначе можно было думать, что она лежит в склепе. В непроглядной тьме перед ней появилось лицо Николы. Она видела его перед собой так ясно, что ей хотелось спросить: что с тобой? Где ты? Что будет дальше?
Нет, Фанни не верила в виновность Николы. И не только потому, что любила его. При всей романтичности натуры она умела мыслить здраво и логически. Ее возлюбленный – флигель-адъютант его императорского величества, полковник Генерального штаба, великий князь, наконец! Фанни знала, как Никола ценил свое положение в обществе. И взяться за воровство так глупо, так опрометчиво, прекрасно понимая, что оно будет раскрыто? Громадные долги? Деньги? Но кто бы отказался дать ему в долг? И велика ли стоимость похищенного? (Фанни не знала, что при обыске в письменном столе Николы нашли двенадцать тысяч рублей, в то время как пропавшие бриллианты стоили самое большее шесть тысяч.) Нет, Фанни отказывалась думать о причастности Николы к краже.
Возлюбленная великого князя вспоминала: «Я очутилась одна в комнате, которую тотчас заперли за мной скрипучим поворотом большого тюремного ключа. Я дала волю слезам...»
Скорее, причина несчастья – изощренная интрига, сплетенная вокруг дерзкого, не стесняющегося в выражениях Николы. Однажды он рассказывал ей, что их ветвь – «константиновская» – была несправедливо оттеснена от престола. Так и не разобравшись в его монархических притязаниях, Фанни все-таки запомнила главное: любимый дядя Александр II лишь «по недоразумению» занимает трон, а кузен Александр, всеми почитаемый как наследник, таковым, если разобраться, не является.
«Бога ради, не говори таких вещей вслух», – умоляла Фанни. Но разве он послушается? И теперь она думала: а что, если это попытка скомпрометировать беспокойного родственника, вслух произносившего совершенно недопустимые вещи?
...Едва в зарешеченное окно пробился тусклый свет, Фанни поднялась и попросила горячего чаю: ее бил озноб. Мадам Каролина позвонила, и в камеру тотчас ворвались тюремщики. Они набросились на Фанни и заломили ей руки за спину.
– Стойте, стойте! – закричала мадам Каролина. – Я позвала вас, чтобы вы принесли чаю!
Тюремщики послушно удалились.
– Что это они так всполошились? – спросила Фанни.
– Да видите ли, – с легкой заминкой ответила старушка, – они подумали, что вы с отчаяния решили разбить себе голову о решетку.
Фанни захохотала так, что лицо осведомительницы тотчас вытянулось, стало злым и настороженным.
– Какие идиоты! Какие же они идиоты! – захлебывалась от смеха Фанни.
Описывая впоследствии эту сцену с тюремщиками, мисс Лир высказала мысль, свидетельствующую о крепости ее натуры. «Они не знали моего характера; я могу плакать и кричать от малейшей царапины руки, но, если мне станут резать руку, я не разожму губ и другою рукой сама похороню ту, что отрезали».
Нечто подобное, кстати, могли бы сказать о себе многие женщины. Легко впадающие в панику от каких-нибудь безделиц, они, стоит жизненным обстоятельствам схватить их мертвой хваткой, превращаются в кремень. Эта особенность женского характера имеет подтверждения совершенно реальными историческими примерами, жестокими, часто кровавыми. На счастье Фанни, у нее до этого дело не дошло, хотя, надо думать, тюремный эпизод ее жизни в России был не из тех, о которых хочется вспоминать.
...Фанни уже поняла, что обещанное свидание с Треповым – просто уловка, чтобы выманить ее из дому. Но теперь ее больше всего волновало то, что не чувствовалось никакого вмешательства в произвол российских властей со стороны американского посланника. Фанни не сомневалась, что тот уже извещен о случившемся. Вот что мы знаем об этих событиях из воспоминаний мисс Лир.
Она была уверена, что посланник, даже не будучи знаком с ней лично, «как человек демократических принципов не потерпит ареста и обыска американской гражданки без предъявления ей обвинения и даже без всякого обвинения. «Во всякой другой стране, – писала Фанни, – правительство, задумав арестовать иностранца, предупреждает об этом посольство нации арестованного, конечно, если последний не обыкновенный преступник; но это, по-видимому, неизвестно в России.