– Еще как стоит! – возбужденно подхватил друг-Чантурия, и была тут угроза, а не радость по поводу того, что я еще жив.
Ни хрена себе, вареники!
Он, доктор Чантурия, выверенным неверным жестом набулькал мне в мензурку очередную дозу. Я опрокинул ее внутрь – даже не обожгла, даже не согрела… как вода. Вот ведь – пьяный треп вроде бы! И начал не я, а Серега Швед. И началось всего с ничего: про Тихона с ним, с Серегой, говорили, инцидент у «Пулковской» вспоминали в связи с инцидентом у «Прибалтийской». Потом Швед с Чантурией языками зацепился. А теперь все вырубились, а я не могу, чуя непонятную опасность. Что-что, а опасность я всегда чую до того даже, когда она становится реальной. И вот… Швед давно вырубился. Ленька-птенец давно усоп… а я рассусоливаю и чую, что не совсем дело чисто. И дверь в палату закрыта ровно настолько, чтобы в любой нужный момент распахнуться.
Она и распахнулась. Давид?
Да, он. Как ждал. Что значит «как»?! Ждал! Когда беседа дойдет до критической черты. Дошла? Судя по своевременности появления второго подручного доктора Чантурия – дошла.
– Реваз Нодарович! Тут привезли одного… Без вас никак!
А по выражению лица Давидика я вычислил, что никакого «одного» не привезли и вообще, может быть, никого не привезли, просто пришла пора заканчивать посиделки. И правильно! Пора заканчивать. Даже сквозь пьяную вату я уловил: пора заканчивать. На данный момент, во всяком случае. Умереть, уснуть. И видеть сны… Какие сны приснятся… Гамлет, в общем. Отстаньте. Сплю я, сплю. И даже не помню, о чем таком говорили. «Я крепко спал в ночь после нашей свадьбы, и ни о чем плохом не думал я. Пока я спал, любовник мамы, Клавдий, мне в ухо налил… извиняюсь… яд!».
А поутру они проснулись… И я с больной головой, наглотавшись «антиполицая», чтобы придти в себя, последовательно восстанавливал – что же вчера такое было? Заснул, кстати, я в ногах у Шведа. Умудрились ведь поместиться на одной койке! Это при наших габаритах.
Ни Резо, ни Давида с Ильей не было. И тезки-Сандры не было – постель измята, а ее нет.
– Швед! – осторожно растолкал я Серегу, – Швед! Открой глазки! Пора прощаться, я поехал.
– У-У-У, голова-голова! – заныл Швед. Приподнялся: – А где?! А куда?! – он зарыскал ошалевшим со сна взглядом. – Где?! Куда подевалась?!
– Откуда мне знать? Домой отправилась.
– Куда – домой? Сама?
– Нет! Ее, как Гамлета! Четыре капитана! К помосту!
– Какие капитаны?! Какой помост?! Ты же ее привел! Куда девал? Саша, где?!
Тут я сообразил, что все-таки судьба тезки-Сандры занимает Серегу Шведа не в пример меньше, чем судьба «вольво». И это правильно!
Я выглянул в окно – машина стояла там, где стояла.
– С тебя бутылка! – успокоил я Серегу.
– Согласен! – успокоился он. – Только давай заранее обговорим – из-под шампанского или из-под коньяка?
Мы оба понимающе хихикнули. Давненько не бывало такого поганого послевкусия. И не только и не столько от количества выпитого. Точил червячок от вчерашней беседы.
– Чем закончилось-то? – силясь восстановить былое, спросил Швед.
– А ничем.
– Понял!
И ведь действительно – ничем. Вчерашние подозрения и напряженка отошли на второй план. Расслабон хляет…
Хотя… Ладно, потом! Всё потом.
А пока – я опять не уехал. В себя приходил. Явилась Марина, предложила оздоровиться. Почему бы и нет?
Массажист она действительно классный, как выяснилось. Мы с ней перекинулись свойскими намеками: мол, а слабо, тетя, вибромассаж? а биостимуляцию, дядя, не слабо? Каждый помнил о ночи на Гражданке, потому и рисковали шутками: нет дружбы-приятельства крепче и верней, чем отношения между парочкой, переспавшей без взаимных претензий и последствий. Она меня и насчет тезки-Сандры просветила: утречком, как неприкаянная, по коридору блуждала, в двери тыкалась, а все заперто… Маринка ее в свой кабинет затащила, кофейком побаловались, про жизнь-жестянку потрепались: так и годы лучшие пройдут – и ничего, болтаешься, как маятник… и мордашкой бог не обидел, и ноги-руки на месте, и какие ноги-руки! В общем, дала Маринка тезке- Сандре визитку московскую – вдруг девочке повезет. Фото- модель – это и деньги неплохие, и известность, там глядишь и загранка. Мало ли… Одобряешь, дядя?
– Мне-то что? – кряхтел я под Маринкиными пальцами.
Но она истолковала мое кряхтенье по-своему:
– Ах, да! Она же из-з-заменила. И теперь дяде все равно, да? Эгоисты вы все, мужики!
Потом я изводил себя на тренажерах, выгоняя из организма вчерашнюю дурь и хмель. Потом нагрел сауну до ста двадцати, разомлел. Потом подремал. Короче, день прошел бестолково, но небесполезно.
А к вечеру, когда я уже было навострился в бега, пришли… Самэц-Илья по-прежнему, по-вчерашнему хмурился, Давид натужно нес на двух вытянутых руках два картонных ящика с «Туборгом», а Резо тоже вытянул руки, но пустые, но готовые заключить в объятия друга-Сашу.
Мой дом – твой дом, мой стол – твой стол… и так далее. Кавказское гостеприимство, сколь бы оно ни было лицемерным, обязывает на ответную благодарность, иначе – кровная обида. Впрочем, моя ответная благодарность не менее лицемерна. Так мы и соревновались.
– Голова как? Болит? Сейчас удалим! – шутил доктор Чантурия, вскрывая банку за банкой: пок! пок! пок!
– Голова не болит. У меня ее нет! – шутил я в ответ. – Ничего не помню! Я вчера себя прилично вел?
– Неприлично! – подавал голос самэц-Илья.
– Смотря что считать… – примирял Резо. – Ты что, действительно ничего не помнишь?
– Абсолютно! – мотал я «отсутствующей» головой. – О чем хоть речь шла?
– О болячках… – мельком бросал Давид.
– Главное, не расчесывай! – преувеличенно серьезно рекомендовал Чантурия.
Я ему не верил, что он мне верит про алкогольные провалы в памяти. И он не верил… Доктор, у меня провалы в памяти! Да? И глубокие? Что? Провалы. Какие провалы?
Один Швед был безмятежен и доволен: машина при нем, с тезкой-Сандрой худо-бедно устроилось, Бояров рядом, пиво замечательное и его много. Только руки не потирал от удовольствия за невозможностью чисто физической.
Опять «Туборг». Отличное пиво, но навевает определенные ассоциации. Такие: мало ли какую дрянь можно всыпать в банки и запаять. Но пили и пили. Постепенно раскручиваясь. Давид вдруг запел-затянул по-грузински. Самэц-Илья изредка вскрикивал: «А где наши дэ-эвушки?! Ма-а-арына!». И тотчас пытался спеть: «Марына, Марына, Марына!». Швед стал клевать носом – все-таки в силу своей шоферской профессии слаб он на градусы, вечно трезвым надо быть (интуристы в салоне!), зато как случай выпадает, так он… выпадает: клюнул носом, еще клюнул и… отключился. Отдыхай, Серега. А Резо все подначивал: «Саша, дорогой, давай один рас в нарды! Давай?! На щелчки!». А я ему почему-то отвечал: «Да я тебя одним щелчком! И не только в нарды, но и вообще! И тебя, и всех вас троих! И вообще всех! Вот только сейчас схожу отолью и…».
– По последней? – из тумана донесся голос Резо.
– По последней! – милостиво соизволил я (да я вас всех одним щелчком, если что!) – А в каком смысле «по последней»? Для кого – последней?
Резо не ответил, помолчал, покнул кольцом баночного «Туборга». А я неожиданно ясно увидел его трезвые глаза. Трезвые, изучающие, «хирургические» глаза.
Ладно, сейчас вернусь и – разберемся.
Я выпал в коридор, цепляясь за стенку, сделал шаг-другой. И последняя мысль была: «А чего это я так нажрался?!».
И пол подо мной закачался, запрыгал, ушел из-под ног. И нечеткий силуэт в конце коридора закувыркался, расплылся. Женский силуэт.
Марина? Сандра? Лийка? Лариска, первая моя? Лариска! Лар… р-р-р…
Очнулся я в полной эйфории. Сильный холод, ни рукой, ни ногой не шевельнуть – но эйфория полная! Рот до ушей. То есть у меня бессознательно растянулась бы дебильная улыбка, но что-то мешало. Никак губы не раздвинуть. И глаза не открыть – слишком яркий свет, глаза инстинктивно не хотели открываться. Нечто похожее я совсем недавно испытал. Когда? Где? Вспомнил! Именно!