Да-а, придется…
Не пришлось. Сеньор Вилланова соизволил выразить понимание и расположение. Да, недоразумение. Да, партия рубинов. Да, она предназначалась не сеньору Перельману. Да, сеньор Вилланова знает, что сеньор Перельман ни о чем не подозревал. Да, посредники, конечно, посредники. Да, сеньор Вилланова разделяет возмущение сеньора Перельмана: знал бы, не связывался. Да, сеньор Вилланова правильно понимает сеньора Перельмана и может твердо заверить того: никто и никогда больше не свяжется с этими нечестными людьми, вы только поймите меня правильно, сеньор Перельман. Вы поняли? Чудно! Сеньор Вилланова уверен в честности сеньора Перельмана. ТЕПЕРЬ уверен. Два дня назад такой уверенности еще не было, а нынче появилась. Потому сеньор Вилланова выражает огорчение в связи с недоразумением два дня назад, в связи с недоразумением, в результате которого мог пострадать ни в чем не повинный сеньор Перельман. А также ни в чем не повинный сеньор Боярофф. Нет, сеньор Перельман, рубины – ваши, вы же уплатили за них. Если сведения сеньора Виллановы точны, вы уплатили за них… столько? (Ого! Через плечо Левы цифру я разглядел. Вслух коротышка не произнес, листочек показал. Такую сумму и вслух-то не произнесешь – дыхание перехватит. Ну, Лева!) Рубины – ваши, сеньор Перельман, бизнес есть бизнес. Но здесь был по чистой рассеянности оставлен один пустяк. Сеньор Боярофф, как полагает сеньор Вилланова, мог его, пустяк, обнаружить…
Мог, мог. Забирай свой пустяк сорок пятого калибра, нам чужого не надо. Ничего примечательного, обычный «обрегон», ни инкрустаций, ни каменьев, ни слоновой кости – не антиквариат, а «Русский Фаберже» специализируется на, знаете ли, антиквариате. Но, видно, много висит на этом «стволе», если сеньор Вилланова упомнил о нем.
Сеньор Вилланнова еще раз выражает сеньорам искреннюю и глубокую благодарность. В особенности – сеньору Бояроффу. Сеньор Боярофф правильно понимает сеньора Вил- ланову? Чудно!
Чего ж не понять. Тут и дебил поймет: парней ментам не продал, «ствол» не засветил. Нет, дебил, пожалуй, не понял бы: и красавцев тех двоих за милую душу полиции бы сгрузил, и «обрегон» – туда же. Лева чуть было и не поступил так.
Вот, значит. Сеньоры не откажут сеньору Вилланове разделить с ним скромный ужин в знак взаимного благорасположения? Какую кухню предпочитают сеньоры: итальянскую? мексиканскую? французскую? китайскую? (Только не китайскую! Только не это!). Договорились, мексиканскую.
Лева все не мог поверить, что столь безболезненно отделался. И пока мы обжигались мексиканскими блюдами, ерзал-вертелся: все ему мерещилось ограбление подчистую «Русского Фаберже» колумбийскими бойцами, пока ихний крестный папа отвлекающе ужинает в компании сеньора Перельмана и сеньора Бояроффа. Ну, полный мудак! Сказано тебе, Лева, недоразумение улажено. И благодари судьбу – не порешили за мухлевания с камешками. Знал же, что рубины «замазанные»! Жадность обуяла? И благодари судьбу – сеньор Вилланова ограничился разборкой посредством… посредников (никто и никогда больше не свяжется с этими нечестными людьми). Постигла их, посредников, судьба Гриши-Миши-Л еши, понимаю. (То есть по времени – наоборот, Гриша-Миша-Леша заполучили «галстуки» в точности такие же, как и Левины посредники. Да за что ж они-то, бойцы питерские, заполучили?!) Можно было за компанию и Михалычу повязать галстучек – делов-то! Но своеобразный кодекс у колумбийского крестного папы имелся. Хотя не только и не столько поэтому, понимаю. Первая попытка провалилась по вине Боярова (благодаря Боярову!) – вторая не в кайф, для полиции дорожку протаптывать: красавцы-мерзавцы на заметке, «ствол» опять же.
Так что благодари, Лева, не судьбу, а Боярова Александра Евгеньевича.
Отблагодарил. Эдакой единовременной премией, достаточной, чтобы я мог не опасаться, расплачиваясь за весьма крупные покупки, выбежать из денег, как говорят у нас в Америке. Еще бы! Если бы не я, Михалыч с перепугу ссыпал бы злополучные рубины в багажник кадиллака-аллигатора там же и тогда же: мол, ах это ва-аши? а мы-то думаем-гадаем, чьи, кому вернуть?
А с Карлосом мы нормально посидели. Я рассчитывал: он нас к себе повезет, в гнездо – вот и погляжу, как крестные отцы поживают. Но сеньор Вилланова деликатно выбрал ресторан. Я вам доложу, ре-сто-ран! Имеет место быть. Угол Лексингтон-авеню и Пятьдесят седьмой, там еще чуть пройти… «Oliver’s». Будете в наших краях – рекомендую. Только оденьтесь поприличней.
Посидели-то нормально и расстались вроде нормально. А чего ж тогда за фокусы в лофте на Бэдфорд-авеню?! У Гриши-Миши-Леши, правда, наркоту нашли, по словам Брентона. Когда и где они успели наркоту подхватить? Наркота – не рубины. Но ежели рубины – Колумбия, то наркота – колумбее не бывает. Колумбия. На сеньоре Вилланове свет клином не сошелся, мало ли латины в Нью-Йорке. Но… не люблю я совпадения, не очень верю в них – в СЛУЧАЙНЫЕ совпадения. Жаль, в кабаке мы тогда сидели, а не на новой вилле Виллановы. Знал бы ныне, куда идти-спрашивать, вы не по мою ли душу наведывались, чему обязан? Может, тому, что… Да ну! Хотя…
Не исключено, Карлос, то бишь сеньор Вилланова, вполне говнистый, с комплексом мужика-недомерка. А я, помнится, подпил и его «карликом» одарил. Но ведь как бы по-свойски, знаете ли. Уменьшительно-ласкательный суффикс. Ик. Карлос – Карлик. Станешь ли растолковывать специфику русского языка тому, кто в нем ни бум-бум?! А сеньор Вилланова, естественно, ни бум-бум. И если бы мудак Михалыч тогда не поперхнулся, все бы и ничего. Проблемы? Что вы, что вы! Просто очень остро. Перец. Чили. Ну-ну. Глазенками карлик-Карлос пальнул тогда специфически – мужики-недомерки мнительны и, да, вполне говнисты. Не исключено: я русский бы выучил только за то, что некий Боярофф «карликом» одарил – что бы это значило, а? приласкал, значит? ну-ну! Рубины прощу, карлика – никогда! Ик, говоришь? Уменьшительно, говоришь? Икать тебе, Боярофф, не проикаться. Остро, говоришь? На ножи поставят – поострей будет.
Чушь! Насрать и розами засыпать! (К слову, впервые Перельман выдал эту фигуру речи аккурат после наезда красавцев-мерзавцев, живот прихватило в одночасье, а сортир благовоняет китайско-бояровски. Пардон! Ну, я рассказывал).
Так брел я пешочком из 60-го участка к «Русскому Фаберже», прикидывал: какую маску заранее нацепить, явившись пред темныя очи Льва Михайловича Перельмана.
Для Брентона сгодилась маска униженного и оскорбленного – он стопроцентный американец, ему вряд ли известны принципы японского ритуала-церемониала приветствий, система поклонов: прогибаешься строго по иерархии. Только стопроцентный японец уловит сарказм-оскорбление, если прогнуться перед ним не по его чину, ниже обусловленного вековыми традициями. Все равно что к синюхе у пивларька подчеркнуто обратиться: слышь, многоуважаемый сударь! Брентон – не японец, я и расстарался. И с немалой долей искренности, следует еще раз признаться. Вот и отделался тысячей зелененьких. Могло быть и хуже… А так: иди, парень, но учти! Учел-учел! И подписку о невыезде не затребовали. Не Совдеп. Здесь больше опасайся «подписки о выезде». На все четыре стороны – из страны Бога и моей.
Для Перельмана маска униженного и оскорбленного знакома, он всю жизнь ее носил, не снимая, в Питере. Да и тут от нее не отказался. Приросла? Генное? «Я бедный, многострадальный…». Покажите мне хотя бы одного не многострадального – и я покажу вам, где он врет! Да если я сам найду терпеливого слушателя и начну ему рассказывать, какой Бояров в сущности многострадальный, – от слушателя только и останется что лужа слез. Но ведь не начну, не стану! Тем более в Америке. Как дела? ОК! Кого гребет чужое горе?! Тем более в Америке.
А сгодится мне для бедного-многострадального Левы, пожалуй, маска полусреднего начальника типа «совок». Этакий: что вы тут натворили, пока меня не было?! Исподлобья, мрачно. И все ощущают неясную вину, хотя они-то, все, с утра на рабочем месте, а ты только проспался к обеду после вчерашнего. Нагляделся я еще с детства таких полусредних начальников у отца в «коридорах власти». Да и кто из обитателей Совдепа не нагляделся на эту породу партийных безработников!
А до Левы я решил пройтись все-таки в первую очередь. Опять же рядышком, на девятом Брайтоне. Если, тьфу-тьфу, он уже не погасил огни «Русского Фаберже», не опустил жалюзи и не отправился в свой Квинс, до дому, до хаты.