Почему он допускает страдания детей на войне, да и не только на войне? Ты можешь сейчас мне ответить? Почему мы здесь обязаны страдать по Его воле?
Рай замолчал, глядя мимо меня в стену. Я попробовала выдохнуть и проглотить комок, застрявший в горле. Я должна была что-то сказать, но, кажется, Рай вовсе не ждал ответа. Тогда я начала говорить для себя, в надежде, что мой голос хоть немного успокоит его и отвлечет.
— Ты ведь не один обо всем этом думаешь. Многие люди… каждый день, каждое тысячелетие, наверно, еще до Иова. Один и тот же вопрос — зачем мы здесь и что такое бог?
Я не знаю, Рай… Я правда, не знаю, но раз уж я есть и есть ты — надо же как-нибудь жить… надо хоть что-нибудь делать, а есть Бог или нет, это не так уж важно.
Если он тебе нужен — верь ему, только не в него, а именно ему — просто верь, что все, что с нами случается, имеет странный сокровенный смысл, и тогда будет легче… даже страдать. Мы мало можем изменить, у меня тоже бывает такое чувство, что мы лишь марионетки, плывем по неведомым течениям и бьет нас о камни и швыряет в водовороты, иногда выбрасывая на пологий песчаный берег, где можем немного погреться и передохнуть перед новым рывком.
Разница только одна — можно зажмуриться от страха и вцепиться в бревно, на котором плывешь, проклиная злую судьбу, правительство, собственную страну и соседей по дому. А можно оседлать это бревно сверху, обнять его руками и просто смотреть по сторонам и вперед, тогда многое увидится совсем иначе.
— Ты словно книжку читаешь, — недоверчиво усмехнулся Рай.
— Да я хочу помочь… Я близко чувствую все, что ты хочешь сказать, твою боль, твое возмущение. Если можешь что-то изменить — так меняй! Или плыви вперед с улыбкой, даже если у тебя нет ног или глаза ничего вокруг не видят.
И если ты не можешь слышать и говорить, вообще не способен двигаться — попробуй думать о чем угодно… даже можешь мысленно спросить у Бога… ну, хотя бы попытаться.
Хоть кто-то же должен услышать нас и ответить так, чтобы поняли. Иначе зачем все это вообще?
Рай молчал, опустив голову, а потом отрешенно сказал:
— Мне нужно сейчас идти. Закрой за мной двери и никого не впускай в дом ночью, даже ту женщину. И не жди меня, ложись спать, я вернусь поздно.
Он взял ключ от входной двери и скрылся в темноте, а я почти до утра просидела на заправленной кровати, обнимала колени, прижатые к груди, и плакала, пытаясь поверить и примириться с его невероятной историей, с таким потрясающим прошлым. Смогу ли я стать частью его судьбы…
Я сейчас так хотела, чтобы Рай остался рядом, чтобы он гладил меня по волосам и шептал что-то доброе. Пусть бы теперь он говорил, я тоже умею слушать. А он ушел в ночной лес. А ведь там темно и опасно. Там водятся змеи. Там рыщет меж сосен человек-змея.
Бесшумной легкой походкой Рай стремительно двигался в сторону, откуда прозвучал выстрел. Он не успел еще добраться до озера, как издали заметил бредущую навстречу сгорбившуюся женскую фигуру. В том, что это была именно женщина, Рай не сомневался — за много шагов ее выдавал тонкий пряный запах духов.
— Что ты делала ночью в лесу?
— Воздухом свежим дышала. Видишь, какая бодрая и полная сил?
Держась за щеку, Лиля продолжала хромать и вдруг тяжело ухватилась за плечо Рая, наваливаясь на него всем телом.
Он успел поддержать ее и глухо спросил:
— Кто тебя ударил?
— Не разглядела впотьмах. Завтра наряд полиции разберется.
Рай издал возмущенный возглас, и Лиля крепче прижалась к нему, будто ища защиты. Исходящий от нее запах возбуждения, досады и гнева остро щекотал ноздри.
— Тебе нужен врач?
— Нет, просто помоги добраться до комнаты, меня ноги не держат. Не бросай, пожалуйста, помоги!
— Где он сейчас? Я найду и заставлю ответить!
— Нет, миленький, нет — это все потом, я ребят вызову с поста, они его заберут. Он же больной… смертельно больной человек. Я его чуть-чуть пожалела, может, зачтется, меня с детства тянет к яме, но тебе не понять. А сейчас нужно лечь… Я сама не дойду, только держи меня крепче.
Рай довел ее до главного корпуса и, переступив порог, замер в нерешительности, но Лиля и не думала его отпускать.
— Спасибо, мой хороший! Посиди пока тут, я умоюсь, а потом выйду к тебе.
— Мне нужно к Еве вернуться. Ты способна и сама о себе позаботиться.
— Да, конечно, конечно, тебе надо к девочке идти, я понимаю. Она молоденькая, красивая, а я уже не нужна никому — старуха. И все видят только мое тело, а что творится в моей душе, вот здесь, прямо в груди… Смотри!