Строкач взглянул на оцепеневшую девушку и решил сбросить напряжение. Однако не выходило.
— Я вовсе не думаю, Татьяна Дмитриевна, что именно вы подпортили Кутузьяну удовольствие от прощального обеда муравьинокислым таллием. Какой смысл? Молодая девушка, солидные заработки… Тут нужны более веские причины. Или заведомо более крупные суммы.
— Не травила я его. Видела, Рубен не поскупится. И Шаха боялась ослушаться. Когда он в постели начал хрипеть, решила — перебрал. Выпили порядочно. Посмотрела — а он не дышит. Пульса нет. Такие вещи и я соображаю. Куда было его девать? Мертвый, милиция прихватит. Видно же, что не сам умер. Тут еще рука с кровати сползла — татуировка из-под золотого браслета. Вроде змея воздушного с длинной тачечной веревкой. Значит, кроме милиции, еще и уголовники наедут…
— Шах предложил вам свои услуги в «Счастливом пути»?
— Нет… то есть, да, напомнил, что всегда поможет в случае чего. Кряхтел: «Ты не на молодых рассчитывай — они и сами горазды… попользоваться. Помни, старый Шах о любви трепаться не будет, но в беде выручит, пусть и не за просто так». Он всегда дурочку валял поначалу, для тех, кто не знал его… А телефон свой давно дал, но на вокзале опять напомнил. Я еще удивилась — душевный дядька. Позвонила. Приехал он сразу. И действительно помог. Ночью вдвоем спустили Рубена к Шаху в машину. Он уже закоченел. Куда Шах его отвез — не знаю. Я дома осталась. Вы мне не поверите, конечно. Вот и Шах говорил, что сидеть мне за армянина — официантка видела, как мы вдвоем ушли. Она меня знает как облупленную. А блатным и вовсе доказательств не надо. Просто пришьют, на всякий случай. А вдруг он своей смертью умер или траванулся еще у себя, в Армении? Говорил, что на день приехал: утром с самолета, вечером на поезд. Смеялся: назад авиарейса нет подходящего. А на Ереван у нас каждый вечер самолет. Я ему еще сказала шутя — пусть не думает, что я дурочка, не надо мне лапшу на уши вешать. Он улыбаться перестал, посмотрел волком и буркнул, что не рискует по два раза на дню самолетом летать, боится.
— Досмотра он боялся, а не случая. А зря. В камере все-таки лучше, чем в морге. Труп Кутузьяна нашли в овраге лесопарка. Весной, как снег сошел. Таких у нас называют «подснежники». Содержание двойной соли таллия в тканях тела было таково, что нужно было всего несколько часов, чтобы он подействовал. Так что не в Ереване его отравили, а полагаю, за вашим столом в ресторане. Проводили в «Счастливый путь». Шах все предусмотрел. От себя удар отвел, а на вас петлю одел, Татьяна Дмитриевна. Да и кто бы доказал, чьей рукой всыпан яд в тарелку? Потому и не трогали Юрия Семеновича, ждали, когда оступится. А он сразу рухнул.
— Точно, это солянка. Рубен ел ее один — проголодался с дороги. Шах ходил в буфет за «боржоми», мог и на кухню заглянуть. Официантка сразу солянку и принесла. Шах еще спрашивал у Рубена, не переперчена ли? Тот, дурень, отвечает: «Кавказцы любят острое».
— Такую приправу, как «клеричи», кавказец не осилил. И каких же услуг потребовал потом Шах за молчание?
Букова, похоже, непритворно всплакнула. Косметика разом поплыла.
— Ну, ничего преступного я не делала. Но противно… Нет, не могу!
— Не стесняйтесь. Мы откровенность поощряем. Вот Пугеня выпустили, и Рухлядко уже в «Интуристе» кофеем балуется.
Танечка досадливо скривилась. Кукольное личико стало отталкивающим.
— Не знаю, чем и с кем там Шурик балуется. Не до ревности. Жрать захочешь — из ржавой миски похлебаешь. Лишь бы с голоду не преставиться.
— Не жалуете вы вашего возлюбленного, Татьяна Дмитриевна. Неужто не найдется для него доброго слова?
— Откуда оно, доброе? Я таких не слыхала.
— И никто на свете вам даже не симпатичен?
— Никто. А действительно люблю я только маму. Не предаст, спасет, поможет. На кого еще положиться?