Но и здесь Строкач результатов не добился. Ничего нового о председателе кооператива.
— Да не знаю я Шаха как следует. Какой он там человек — бог весть. Администратор… Хозяин, вернее. Слушались его. Думаю, и побаивались. Знаете, это как-то по взглядам, интонациям видно. Я ведь двадцать лет с людьми работаю. А тут всего трое. Не завод. И деньги мешками гребут не здесь. Я сама раньше наслушалась о кооперативах… Юрий Семенович, по-моему, все это затеял, чтобы при деле быть. Для статуса, что ли. Он человек, видно, состоятельный. И здесь за прибылью не гнался. Видела раз, как просили его швейники, что за джинсой приезжали, побольше сделать. Он только сощурился презрительно, плечами пожал. Однако с ним аккуратничали. Сырье было всегда, не чета другим. Попробовали бы Шаху сырье не завезти! Может, и в убыток себе, но поставляли. Из уважения. Приказал бы — и больше отдали, пусть и скрепя сердце. Шах на это не смотрел. Таня, дочка, она меня сюда и устроила, говорила, что ему не до этой работы, потому и искал надежного человека, чтобы можно довериться. Ключик-то второй только мне вручил, о ставнях наказал не забывать. И верно: ткань эта — дефицит страшный, стащат, и на авторитет не посмотрят. Хотя наказывать он умел. Вот работать — гнушался. Презирал труд, свысока смотрел на работяг. Да и на меня тоже. Когда швейкам выдавал джинсу окрашенную — кривился, словно черт знает чем руки марал. Вот и вся работа — час в пятницу. Ну, да мне все равно, дал заработать — на том и спасибо.
Короткой была беседа и с реализаторами пошитого. Точнее всех высказалась огромная, как доменная печь, цыганка, оккупировавшая с незапамятных времен место на прилавке в лучшем, престижном ряду рынка. По-мужски изжевывая короткую, дешевую папиросу, она заявила:
— Дерьмо ткань. Кто бы из такой шил, будь что другое! Вы лучше дознайтесь, куда все подевалось с баз, из магазинов. Легко, конечно, искать крайних здесь. Все на виду. А ты попробуй, пошей, погнись над машинкой, постой на морозе часов по десять, и так всю жизнь… А без ткани работы нет. Только и остается, что на поклон к Шаху. Шли, хотя не понимали, чего это ради он краской марается? Настоящий жулик был, зря на него блатные взъелись. Круто авторитет обвалился. Даже поминок братва не справляла. Ну, наше дело телячье — по пятницам, перед базаром, успеть получить у Шаха задел на неделю. Красили они ровно столько, сколько сперва договаривались. Хотя взяли бы у них в десять раз больше, и платили бы вдвое. Но их разве поймешь — блатные, одно слово.
Редко Строкач слышал от базарных это словцо с пренебрежительным оттенком. Торгаши знали свое место, и к шпане, занятой привозной забавой, именуемой «рэкет», а тем более к серьезным уголовникам относились с трепетом и почтением. Сами же блатные относились к подворовывающим хозяйственникам как гурман относится к тонко приготовленному лакомству.
Нонна Золочевская беспокойно дремала. Сегодняшний разговор с Морсковым сидел в подсознании. «Нашелся умник. Объедки подбирает, пусть и жирные, а туда же — мнение у него особое. И ничего не попишешь — приходится считаться. Ох, осточертело все, и деваться некуда. Легко привыкаешь к деньгам. Вот вроде и отложено достаточно, а все кажется — нет, еще. Кстати, совершенно неясно, как из ДЕЛА выйти. Может сойти спокойно, а если нет? Ошибки тут быть не должно. Черт, Шурик, как назло, куда-то запропастился. Короб даром спрашивать не будет. Может, от Пугеня прячется? Ну, это правильно. Тот и сейчас, по-видимому, на поводке у розыска. А все равно может голову отшибить. Шурику не позавидуешь. Но и не жаль его: парень не вредный, но какой-то неприятный, липкий. Подумать — вообразил себя преемником Шаха. Рановато оперился. Такие птички быстро лысеют. Власть в ДЕЛЕ — не комната в коммуналке, чтобы брать ее самозахватом. Здесь не только сила нужна, но и ум, и связи. Что толку от боевиков Лешика без ДЕЛА? Развалится оно — останется им только сережки из ушей рвать да шапки сбивать с прохожих. Чтобы держать под контролем доходы лотерейщиков выдающегося ума не требуется, так что напрасно Шурик вообразил себя большим боссом. Все решают связи, система, технология. Недаром она, Нонна, годами стлалась под этого старого, одолеваемого похотью козла… Таблетки, чифир и прочая дрянь в лагере превратили его в развалину, никакие стимуляторы не могли уже помочь. На что только она не шла… и все равно естественного совокупления не получалось. Шах поначалу злился, выдумывал любые причины, лишь бы не видеть подлинной — собственного бессилия. Затем стал обучать ее приемам, принятым у лесбиянок. Нонна, считавшая себя в эротическом отношении достаточно свободным человеком, относилась к этому как к прелюдии к настоящей любви, минутной игре. Шах же ничего сверх этого предложить не мог. От его нежностей Нонну тошнило. Смещались представления об элементарной норме. И все же это был возлюбленный не из тех, от которых избавиться столь же легко, как и приобрести. Знакомство с ним произошло внезапно, и в свое время Нонна считала его величайшей удачей в жизни. До недавнего времени так оно и было. С любовью Юрия Семеновича в конце концов можно было смириться. Когда же из этой любви возникло сотрудничество, то у нее и вовсе пропало желание выходить из дающего блага и власть круга. И вместе с тем, чем холоднее становилась Нонна, тем больше распалялся Шах. При каждой постельной неудаче он набрасывался на нее, не забывая напомнить, чем она обязана ему, сколько, благодаря ему же, накопила, и не пора ли сменить ее на более свежую и ретивую девушку.