Здесь Родюкову удалось стать свидетелем маленького представления. По всему крытому рынку были разбросаны лотки мороженщиц, которых загнал сюда холод. Нельзя сказать, чтобы мороженое не покупали вовсе, но отнюдь не так часто, как хотелось бы жизнерадостным торговкам. Монопольное положение у центрального входа занимала румяная плечистая бабища, голосившая в диапазоне от хриплого баса до сладкого сопрано: «А кому мороже-на-а!». Основной покупатель — дети, на них и рассчитано. Задержался возле нее и очаровательный мальчуган с расстегнутым портфелем, где болтался в одиночестве пухлый задачник. Застенчиво протянул полтинник: «Мне со дна, пожалуйста, тетенька, похолоднее». Настуженная красноносая «тетенька», бросив монету к остальным в глубокую общепитовскую тарелку, отфутболила по скользкому пластику двугривенный сдачи, пробурчала: «Меди нет, портфель застегни — двойки потеряешь» и с кряхтеньем полезла вглубь тележки. Когда она выпрямилась, хрупкая фигурка мальчонки, обремененного вываленной в портфель тарелкой мелочи, скользнув меж кооперативными киосками, последний раз мелькнула в хозяйственном дворе напротив. От яростного рыка содрогнулся свод рынка. Мороженщица рванулась было вдогон — но в щель меж киосками могла всунуть разве что нос.
Однако и стояние во второй очереди результата не дало: Букова с ее спутником не появились. Лейтенант весьма правдоподобно засуетился, сунулся к прилавку:
— Слышь, брат, напарник-то твой где? Дело есть, договаривались.
Равнодушно мотнув головой, мясник запустил Родюкова внутрь.
— Заходи, у нас без пропусков. Не Пентагон.
В запертые двери лейтенант забарабанил по-хозяйски. Погнутый, провисший крюк откинули через минуту. Не торопились — вся подсобка была в три шага по диагонали.
На столе топорщилась прикрытая газеткой трехлитровка с пивом, грудой лежали скелеты воблы вперемежку с окурками. Запах стоял специфический. По багровой физиономии мясника нетрудно было составить представление о роде его занятий. На три четверти опорожненная бутылка «Белого аиста» довершала картину. Спрятаться такой крупной женщине, как Букова, было здесь определенно негде. Родюков подергал накрепко задвинутый шпингалет окна, выглянул. Перехватив его взгляд, обладатель засаленного халата отхлебнул пива и перешел было в наступление. Однако Родюков погасил его пыл мановением красной книжечки, заявив, что явился сюда не по поводу пересортицы или обвеса, и даже не за мясом. Его интересует женщина, которая, как он точно знает, обычным путем это помещение не покидала.
— Ну, заходила ко мне знакомая. А что? Разве запрещено? Сказала, что за ней какой-то тип увязался. Вроде маньяка. Терся вокруг нее в трамвае, прилаживался. Я еще пошутил: «А тебе жалко, что ли? Ну, покажи, где он, мы ему мигом в дыню…». Она совсем раскисла: «От самого дома за мной плелся. Вы ему в дыню, а он меня завтра ножом…». Ну, выпустил даму через окно. Я же не знал, что она от вас тикает, а то бы не связывался…
Мясник не врал. С властями торгаши, ежечасно нарушающие закон, тем и живущие, без крайней нужды старались не ссориться. И хотя поза его оставалась вроде бы прежней, нахальства и след простыл. Помнил, небось, об участковом, который, как и положено владыке базара, церемониться не любил.
Впустив волну свежего воздуха, дверь комнатушки распахнулась, и легкий на помине ввалился участковый — капитан Дядечко, не дающий расслабиться своим подопечным. Отмахнувшись от удостоверения Родюкова — «видал тебя в горотделе, обойдемся без формалистики», — сунул ему огромную пухлую пятерню с крепкими прямоугольными ногтями. Разом ставший как бы меньше в объеме, мясник подтянулся на обшарпанном табурете, посерьезнел.
— Так что тут мой охломон натворил? А ну-ка, Дементий, выкладывай.
Однако добавить мяснику было нечего. Кроме разве что новенькой сотенной, которую он извлек как бы не из кармана просаленного халата, а непосредственно из типографского станка.
— Богом клянусь, правда… Валентин Иваныч, вы знаете — я никогда… Да разве мог я подумать? За «катьку» мараться? Я и здесь достаточно зарабатываю. Мясо, сами понимаете… Если бы больше давала — я бы сроду не взял, усомнился. А тут сотня, не деньги по нынешним временам. Свихнулась, думаю, бабка. Хотя не такая уж она и старуха. Вполне может. Она, правда, потом спохватилась сама — наплела лишку. Стала кокетничать: «Неужто вы не мужчина, не поможете одинокой женщине?». Ну, куда мне было деваться?