Найти скрывающегося человека в городе с почти двухмиллионным населением задача трудная, но разрешимая. С фотографией Буковой с описанием ее возможных метаморфоз ознакомили не только подвижные патрули и гаишников, но и всех, так или иначе имеющих отношение к «внутренним делам», включая скрипучий механизм «народных дружин».
Строкач, однако, рассчитывал не столько на стихийный размах поисков, сколько на вполне определенные, заранее подготовленные акции.
Учреждение п/я ЮЖ № …., а попросту — «зона», жило обычным тягучим распорядком. Назвать столь отвратный процесс жизнью мог разве что неисправимый оптимист. Впрочем, таковых на строгом режиме не числилось. Перековка трудом вовсе не располагала к жизнерадостности.
Управление хитрой, «гнилой», по расхожему определению, «зоной» администрация не могла осуществлять иначе, как через привилегированную «лучшую» часть осужденных — всеми ненавидимый актив. Проворно, искренне не желая провиниться и навлечь на себя гнев администрации, сновали «мужики» по работам, высшей наградой за рвение служил помпезный, весь в, бронзе и никеле, стенд «Они заслуживают досрочного освобождения».
И как гром среди ясного неба прозвучало известие, что один из тех, кто «стал на путь исправления» и уже готовился вернуться домой так скоро, как позволяла суровая статья, получил вместо судебного решения, открывающего ворота на волю, пулю в, затылок от начальника оперчасти Копылова при попытке к бегству. Тоже, конечно, свобода, но трудно поверить, чтобы кто-то стремился освободиться таким путем, пусть и досрочно.
В это не верил и Строкач, упорно доискиваясь действительных причин, заставивших Олега Пугеня на пороге свободы шагнуть в эту дверь…
Телефонные звонки ранним утром никогда не сулили ничего приятного. Оторвав трубку от уха, Строкач свирепо выругался. Не было печали! Спустя пять минут он уже усаживался в блестящей, облепленной антеннами «волге», видывавшей начальство и повыше.
Учреждение на окраине, несмотря на выдающуюся производительность труда, не принимало делегаций по обмену опытом. Массовые перемещения происходили лишь после весенних указов — уходил этап на «химию». В анналах учреждения была зафиксирована всего одна попытка миграции другого рода, сухо именуемая «групповой побег». Впрочем, она лишь отдалила ее участников от манящей свободы, снабдив их личные дела сигнальной красной полосой.
Такие, как Пугень, в побеги и прочие авантюры не ввязываются. Разве что для того, чтобы взорвать затею изнутри. Специфическая разновидность стукачей — блатной с якобы вынужденно надетой повязкой активиста. Тронешь его — себе дороже, пойдет срок за сроком в бетонном холоде карцеров. Расплатишься остатками здоровья.
На вахте, свежо блистающей еще непросохшей краской, гостей приняли радушно, с профессиональной тщательностью. Лишь из выцветших безразличных глаз контролера нет-нет, да и выглядывало беспокойное любопытство. Событие получило широкую огласку, занимало все мысли «контингента» и охраны. Такого не случалось давно, и случившееся не радовало. Разве что в «карантине» не знают, что каждое происшествие, выходящее за рамки «режима», тем более такое громкое, неминуемо обернется «закручиванием гаек». А уж про льготы «авторитетам» и просто зажиточным людям придется на некоторое время вовсе позабыть.
Трагически закончившаяся «шалость» затронет весь круг людей, с которыми общался покойный, не говоря уже о близких знакомых. Спецчасть хлеб недаром ест.
Знакомый Строкачу по прошлому посещению колонии крепкий, кареглазый, с румянцем во всю щеку главный опер искренне недоумевал:
— Уж от кого, но от Пугеня я такого не ожидал. Пришел он к нам, сами знаете, не ангелом. У нас другого рода пернатые. И послужной список в деле — дай бог. Но скажу непредвзято, вел себя отменно. И, казалось, понял, где лежит путь к досрочному освобождению. А получается, вот что выбрал… И ведь до комиссии оставался какой-нибудь месяц.
Капитан нервно раздавил в пепельнице едва начатую тонкую черную сигарету с золотым ободком. Помолчал, словно не зная, как продолжить. Строкач понимал его состояние, но не вмешивался, предоставляя выговориться, выплеснуть эмоции — здесь-то и могут всплыть самые значительные мелочи.
— Дежурство было как дежурство. От повязки ДПНК никуда не денешься. Сижу у себя, в голове разное. Было о чем призадуматься, комиссия эта на носу. И освободить кое-кого хочется, и спешить нельзя. В душу-то не влезешь. Вот и Пугень тот же. Признаюсь, не до конца я был уверен, что пройдет он комиссию. Сигналы были, что деньги у него водятся, не бог весть какое нарушение, а все же. Картишками баловался всерьез. Предупреждал я его, а он отбояривался — наветы, мол. А поговорить была возможность — ходил он ко мне с информацией. Дельно докладывал, почти всегда в точку.