«Винтики» — старшина и сержант — втянулись в кабинет робко, с унылыми лицами. Насчет одного из них у Строкача сомнений заведомо не было. Малорослый седой старшина с отвислым дряблым брюшком и сизым носищем лет пять назад нес службу в следственном изоляторе, всегда заставляя майора при встречах теряться в догадках относительно своего пристрастия к дешевой парфюмерии. Загадка разрешилась, когда Строкач оказался в смрадной пивнушке на окраине, где, по слухам, мог отираться разыскиваемый мелкий налетчик. За соседним столиком он и увидел означенного старшину, сменившего китель на цивильный пиджак и потягивающего «ершик» из пива с мутным самогоном, украдкой подливая его в бокал из-под рукава. За давностью дела история эта забылась, но сейчас Строкач как наяву вспомнил тупую икотку старого алкоголика.
Бесшумно ступая, майор приблизился к двери кабинета и резко распахнул ее, едва не сбив с ног подпиравшего косяк снаружи капитана, не то чтобы подслушивающего, но и не праздно проводящего время.
— Степан Петрович, мы же не дети, не мне вам объяснять, что свидетели и прочие лица допрашиваются по одному! — и словно не замечая реакции капитана: — По поводу ваших героических кадров мы еще будем иметь беседу. А пока, прошу вас погуляйте четверть часа. И вы, сержант, тоже.
Сержант пулей вылетел из кабинета, опер снова аккуратно прикрыл дверь. Напарник сержанта ерзал на жестком стуле под подчеркнуто доброжелательным, почти ласковым взглядом Строкача, как нечистый в алтаре. Майор сделал свой выбор вовсе не по причине особой симпатии, просто всегда легче начинать, зная, с кем имеешь дело.
Старшина лопотал, сбиваясь, запинаясь, и вероятно покраснел бы, будь его бурая, пористая кожа к этому способна:
— Вы же меня знаете, товарищ майор. Я помню, бывали в СИЗО. Сколь ни дежурил, никогда… ничего такого. Мелочей не упускал, не то что… Знаю, про нас говорят — чай, мол, в зону проносят… Мне такие деньги ни к чему, совесть не продаю. Да много ли мне по-стариковски… На хлебушек заработаю, на маслице пенсия набежит. У меня ведь выслуга во-он какая! Верой и правдой…
— Я вам верю, старшина. А что это у вас лицо заспанное? Вон, щека помята…
— Где, где заспанное? — по-детски испуганно схватился за плохо выбритую щеку старшина. — Нет там ничего.
— Ну, не заспанное, и отлично. Плохо, когда спят на вахте, но когда человек не только спит, но и сознательно пособничает беглецу — это уже преступление. Говорите. В принципе ведь и так все ясно, а если откроется помимо вас, само всплывет — будет куда хуже.
С ужасом глядя на надвинувшегося вплотную Строкача, старшина испуганно тряс головой, словно отгоняя наваждение.
— Нет-нет, что вы! Вон и капитан Копылов, подтвердит. Да я никогда… Только, бывает, начнут глаза слипаться — сразу папиросу… Пачку за ночь искуриваю…
Насмерть стоял и соратник по вахте — рыжеватый, курчавый, тугой, как из новенькой литой резины, сержант Скоробогатько. Смахивал он более всего на завсегдатая саун, парилок и спортзалов, любителя пивка похолоднее. Сидя напротив майора, сержант обильно потел, так что подмышками кителя к концу разговора проступили темные пятна.
— Служба для меня — это все. Я и в армии одни благодарности получал… Тоже, между прочим, во внутренних войсках. На сверхсрочную не каждого приглашают остаться. А за меня командование — двумя руками! Призвание, говорят. Спуску бандюгам никогда не давал. Надо было б — своими руками… И они, гады, чуют. Знаете, к иным подъезжают, мол, пронеси чего в зону, или, наоборот, весточку там на волю, а ко мне — на дух! Это специально под меня копали — побег в мою смену. Точно говорю! Не любят, кто службу как положено несет. Жаль, раньше я этого, как его — Пугеня, не приметил. Он бы у меня и думать бегать забыл. Теперь одно — дружков его поганых к рукам прибрать.
— Это как же?
— Да знают они, сукины дети. Прижать как следует, и все выложат!
Рвения у сержанта хватало, однако сообщил он крайне мало дельного. А точнее — ничего. Помассировав ноющий от сержантовой бравой трескотни висок, Строкач отправился в отряд, к которому принадлежал беглый. Сопровождавший майора опер, истолковав приглашение идти вместе как признание в принципе правильности собственных действий, весь светился, путался под ногами, словно нашкодивший, но заглаживающий вину сторожевой пес.