- Иди же ко мне, повелитель, - проворковала она. И раздвинула, будто нечаянно, бедра. Язык Феофано, выскочив, облизал алые губы.
- Ну же, - она протянула руки. И качнулись упругие белые груди - тоже нечаянно. Тускло блеснула меж бедер раскрытая щель, под шапкой черных кудряшек. Никифор всхрапнул, рывком сбросил одежду и полез на Феофано. И, замешкавшись, ткнул - она вскрикнула: - Ах! - и согнула колени. Император, рыча, в нее застучал. Бесподобная Феофано, прекраснейшая из женщин, дерзкая, покорная, сладкая, сочная! Она что-то сжала внутри - Никифор зверел от ее тесноты. Зверел, вспарывая тугую и узкую Феофано - так умеет только она. Много, много в постели умеет искусница Феофано - поэтому и вечно в царской постели она, меняются лишь цари. И каждого нового убедить, что он самый лучший, умеет Феофано; в себя влюбить и сделать послушным - тоже умеет. И слезами заставить прыгнуть в пропасть, и любовника околдовать, чтоб он ночью зашел в приоткрытые двери и зарезал правителя, сам став им. Все умеет красивейшая из шлюх. И любовники - Все! - сходят от Феофано с ума. А она - любит ли? Что за чушь - рассыплется изумрудным смехом Феофано, и блеснут влажным блеском глаза, и качнутся в стороны бедра, случайно. Но только что Феофано шлюха - т-с-с! За это можно и головы лишиться. Любит ее император, любит. Попал в капкан сжатой щели - и пропал. А ведь мудрый ты, толковый император; и все про нее знал. Но поверил горячим вздохам и стонам, но поверил разбросанным бедрам, поверил. Гадюку пригрел ты, Никифор. Ведь и тебя на престол заманила и помогла, убивая бывшего мужа. Ты думал - с тобой будет честная? Уже, уже за твоей спиной плетет она интриги; уже сжимает новому что-то. Бойся, Никифор, бойся. И не спи, разомлевший, обнимая змею, а встань и выбрось ее на камни.
Глава четвертая. Второй поход на болгар.
А в далеком Киеве, под неутешный плач люда, умерла великая княгиня. Умерла - после недолгой болезни. Единственная правительница-женщина Руси в период военной демократии. А может, в то время и в мире. Потому как жесткое время было, и часто правители сами водили в бой. И вся жизнь Ольги - один сплошной бой. И ушла велико - спасла Киев и ушла. Будто ждала - повидать сына, и еще раз перед тем спасти город. И Бог дал ей силы на последнее великое дело. И Ольга, сполнив, ушла - и сейчас лежала, спокойная, строгая и безмятежная. Славься, княгиня - народ уважал тебя, уважал и помнил. И плакал сам князь навзрыд, лишь сейчас осознав, что потерял. Весь люд плакал - до туч доходило. Пусто стало без Ольги, пусто и ненадежно. Стерегла она Русь, взращивала, пока буйный и непоседливый князь где-то ходил в чужих землях. И ходил, не оглядываясь, зная, что мать твердой рукой правит там за него. Зная, что там порядок, зная, что Русь растит ему новых воев. А теперь, как теперь?
Думай, княже, думай - но не исправить тебя Ты - такой. И недаром историки назовут тебя русским Македонским, твое дело бой. Ты безумный демон войны, она для тебя как воздух. И поэтому к чему слова, княже? Оставляй на Руси сыновей править и иди. Ты рожден для походов, сумасшедший чубатый рус. Тряхани-ка опять подлых соседей - что-то они расслабились без тебя, княже.
Донесли - гнусные болгары откинулись, поджигая крепости бунтом. Бунтом страшным, с пеленой красной, с ножами в спину, хлестко и исподтишка. Вырвался с Преславы чудом воевода Волк. Вырвался, обманув болгар предателей. Вырвался хитростью, пустив слух, что будет стоять до конца и зарезав коней. А сам скрытно построил ладьи, и, пока науськанные Византией болгары штурмовали город, он выплыл и сжег их суда, скученные в узкой гавани. Поклон тебе низкий, воевода, за хитрость твою волчью, поклон от жинок и матерей до земли за то, что сберег воинов-русов. И Святослав до скрипа костей обнял тебя. И стоял ты с ним на носу ладьи; и торопился ты с ним вернуться в Болгарию, чтоб лезвием своего меча покарать дерзких и гнусных. И в твоих глазах плескалось море ненависти и презрения; и садился ты на весла, чтоб побыстрее свершилась месть.
Цимисхий сидел в кресле. Маленькие ладони Феофано гладили его мускулистые бедра. Она плакала - и ее бирюзовые глаза в слезах были еще красивее.
- Ты, ты, мой царь, должен сидеть на троне. Ты - а не этот жирный старый солдафон.