- Продолжай, - Цимисхий не сводил с нее взгляда своих проницательных глаз. Очень умных глаз - Феофано передернула плечами. Под которыми стоишь, как под лучами полуденного солнца; и в этих глазах уже скрылась, ушла похоть отпетого кутилы, сидевшая там миг назад. Как он резко меняется - подумалось Феофано. - Но помни, ты говоришь о моем дяде.
- Оставь, - взмолилась раздраженно она. - Ты давно хочешь власти - я читаю это в твоей чертовски темной душе. Я открою тебе дверь ночью, - зашептала она, смотря снизу вверх. - Ты его убьешь - и мы будем вместе править.
- Я, - жестко поправил Цимисхий, - я буду править.
- Конечно, мой царь, - опустила глаза Феофано, но Цимисхий заметил тень неудовольствия и досады на ее лице. Миг - и она снова улыбнулась. Кого ты думаешь обмануть, глупая шлюха? Ты, видно, спутала меня с сосунком Романом, который и баб-то до тебя не видел? Или со старым Никифором, воякой до мозга костей, не разумеющим в бабьих интригах. "Ее надо убить, - холодно подумал Цимисхий. - Потом"
- Да, любовь моя, скоро все свершится, - его глаза, чистые и ясные, что вода с родников императорских парков. И Феофано верила, если не разучилась верить вообще во что-то Феофано еще там, в отцовском борделе, будучи еще юной девой. - Я буду править, а ты займешь место рядом со мной.
- Да, любовь моя, да, - Феофано захотела подняться с колен, чтоб поцеловать Цимисхия в губы, но жесткая ладонь императора нагнула ее вниз. Туда, где, разбуженная ручками Феофано, гордо стояла плоть будущего васлевса. Как стяг империи, их империи. Губы Феофано капризно съежились, как в них ткнули твердым. Ее голова заездила. Цимисхий, откинувшись в кресле, думал. Думал, пока горячие губы Феофано не заставили забыть обо всем. Он, стиснув зубы, прижал голову Феофано и не отпускал, выбросывая вспышку пламени в ее волшебный рот.
- Прощай, любовь моя, мне будет тебя не хватать, - проворковала Феофано, и Цимисхия почти обманул ее голос. Почти...
- Мне тоже будет тебя не хватать, - криво усмехнувшись, лениво пошел к выходу Цимисхий.
Феофано метнулась к кувшину с вином. Она пила и пила, разбавляя вязкий вкус императора, нового императора. Все случится скоро, и они вместе будут править. А к вкусу Феофано привыкнет.
Шли русы, отмахивая кривую пути. Скакали с союзниками, уграми да печенегами, примкнувшими к князю. Вспарывали ладьями волны, с надутыми парусами и грозными воями, сердито смотрящими вдаль. Горе вам, болгары, горе. Опять прыгнул барс и продрал когтями, мстя за измену. Опять слышны крики русов, опять горят города. Опять звенят в бедной Болгарии мечи - да какие звенят, лучшие в мире. Опять гибнут сыны Болгарии пачками - за что? Хотелось бы знать. И тысячи копыт трамбовали болгарскую землю, превращая ее в камень. И там, где раньше была трава, осталась лишь треснутая бурая корка. Там, где раньше лились девичьи звонкие песни, лишь гадко каркали вороны. И шумно срывались с деревьев, грузно хлопая крыльями, пережравшие и ленивые.
Святослав пересек границу империи, Византии. И пересек не скрытно, таясь и боясь, как грабитель-кочевник. Что кусит и уберется - от гнева ромейского. Нет - пришел, будто к себе домой, бросив ромеям резкое:
- Иду на вы!
И кинулся разорять Фракию с Македонией, превращая плодородные кладовые империи в раздавленное яйцо. Все забирая, все угоняя, пробуя новых девок - белозубых, смуглых и крепконогих. Вот и взят на копье Филипопполь - и ярость русов сожгла город, выплеснувшись на улицы беспощадной резней. За то, что не сдались сразу; за то, что многие братья остались лежать на проклятых стенах. Но и этого показалось мало жестокому князю. И захрипела на кольях знать, через сутки лишь затихая, роняя головы в бок с вылезшим с плеча острием. А где же остальные защитники? Остальные лежали в поле - и в их студеных глазах отражалось серое, в тучах, небо. Некому было их хоронить - всех живых забрал князь с собой. И все были рады, купив жизнь в обмен на службу у князя. А как еще, когда эта самая жизнь на кону, а на другом - долгая смерть? Судьба воина переменчива, и он соображает быстро. Кол или служба - вопрос простой до поносных колик. Все не думали ни мгновения. И торопились купить свою жизнь, поспешно кивая - ведь жесткий князь мог передумать и приказать врыть новые колы, сияющие девственно белым острием, ждущим алую кровь. И по-княжьему приказу пару дюжих дружинников поднимут тебя враз и опустят ласково, словно жинку, на кол. К черту! Кто виноват, что князь русов все побеждает? И где ромеи, под чьей дланью находимся? Где? И что тогда стоит сейчас присяга, данная ромеям? Ромеи далеко, а кол вот он, рядом. Да пошли вы, ромеи, со своей клятвой - наши задницы не для того придуманы, чтоб их протыкали колом. И войско князя раздулось, как обрюхаченная румяная девка, новым пополнением - и князь пошел дальше, опустив свою жадную жилистую лапу на благородное беззащитное тело империи.