И они, высокомерные ромеи, сами взимавшие откуп с данников, дали дань русам, ту дань, что твердо назвал Святослав. Не споря, опустив глаза в землю, мечтая, чтоб дерзкий царь тавроскифов убрался куда подальше. Но, видя давящий взгляд Святослава, многоопытные послы поняли - этот не уйдет никуда, как никуда не уйдут с ним широкоплечие голубоглазые великаны. И пусть лазутчики донесли, что угры с печенегами, испугавшись тяжелой битвы, бросили князя, одного взгляда на оставшихся варваров-русов хватало, чтобы понял даже ребенок - империя здесь больше не хозяйка и царица. Пока здесь стоят они, русы. Непонятно - все примечали послы, удивляясь этим большим детям. Наивным, бесстрашным, умеющим улыбаться в лицо смерти, нарушающим весь расклад Европы. И Византия попробовала забыть ту битву - так было надо. И Лев Диакон, придворный историк Византии, напишет, что ромеи выиграли, убив двадцать тысяч русов, сами потеряв лишь пятьдесят человек. Двадцать тысяч и пятьдесят!!!! Врешь ты все, византийская крыса, врешь. Русам надо было быть опоенными зельем, парализованными, или голыми и безоружными кидаться на копья, чтоб, потеряв столько, убить всего пол сотни. Сивый бред - и только олух мог в это поверить. Про следующую битву тот же Диакон напишет - ромеи снова убьют тысяч пятнадцать русов, сами потеряв лишь триста пятьдесят. Кто ж тогда будет драться дальше - ведь русов всего изначально было сорок тысяч? И кто положит двадцать тысяч ромеев - по данным других историков? Плохо у тебя с математикой, Лев Диакон, совсем плохо. По твоим расчетам, русов не осталось вовсе, а армия Цимисхия потеряла всего пятьсот человек - и с кем ромеи тогда воевали? Почему не убили всех - каких-то жалких оставшихся пять тысяч? И еще, Лев Диакон. Проигравшим не дают дани, и на павших воинов тоже. Проигравшим не дают шляться по своей земле, как по базару - а русы шлялись и буянили. Проигравших заковывают в цепи и отправляют на рудники и галеры. Поэтому мы и верим нашим историкам, утверждавшим, что Святослав под Аркадиополем разбил лучшую армию мира. Разбил и заставил бояться. Ну да ладно, мир праху византийского щелкопера, Льва Диакона.
- Где русы? - Цимисхий не сводил взгляда с решительного лица Варды Склира, надеясь услышать, что русы ушли. Пропали, растворились, получив дань. Растаяли, как ночной кошмар - и империи можно спокойно собрать себя по осколкам.
- Русы? - Устало ответил Варда Склир. - Заняли Доростол.
Лучший полководец империи стоял сейчас перед василевсом. Смелый, упрямый, умный, только что вернувшийся из бесконечных походов. Он, верный щит Византии, буквально вчера подавил бунт Варды Фоки, родственника убиенного императора. Подавил, чудом избежав смерти в бою. И этим спас Цимисхия, свалив кроваво-засохшую кучу из голов бунтовщиков перед дворцом императора. А ведь могло все сложится совсем по-другому - вздрогнул вдруг Цимисхий. Да, трон делает трусливым и слабым, внезапно подумал император. Еще год назад я был другим.
- Выступай, - бросил Варде Склиру Цимисхий. - Я с тремя сотнями кораблей отправляюсь следом - и мы отрежем путь русам с воды.
- Слушаюсь, василевс, - чуть склонил голову Варда. Чуть, обозначив поклон. Что ж, ему, Варде, можно. Можно то, за что остальным сломают хребет.
- Я знаю, ты устал, - взгляд Цимисхия смягчился. - И войско устало тоже. Но.... - Он смолк, подбирая слова.
- Твоя воля, император, - рявкнул Варда Склир.
- Когда-нибудь ты отдохнешь, - не веря себе, произнес император. - Когда-нибудь империя закончит все свои войны.
- Не дай бог, василевс, - скупо усмехнулся Варда. - Тогда я умру от скуки.
- Ступай, мой друг, - в первый раз улыбнулся Цимисхий. - Встретимся у Доростола. Я сам поведу войско в бой.
И Цимисхий почувствовал, как стал прежним. Ловким, быстрым, смелым - таким, каким был до трона. Да-а-а - дорогие вина, подушки, наложницы и сам душисто-приторный воздух дворца, насыщенный благовониями, от которого временами тошнит, из любого солдата сделают тесто. Превратят мужчину в кусок дерьма, и пусть это дерьмо будет из золота, это все же будет дерьмо. Видать, именно поэтому василевсы и умирают быстро. Точнее - их убивают те, кто не зажирел в капкане благородно-душистого смрада. Цимисхий озорно, как мальчишка, с удара ноги вынес двери покоев - и изумленный телохранитель, наполовину высунувший из ножен меч, замер и склонил голову.
- Император...
- Главк, мы идем воевать! - Цимисхий понесся дальше, и перепуганная прислуга заметалась в дворце, как курица. Нет, пронесло - император вскочил на коня и куда-то умчался
Святослав задумчиво гладил меч. И вроде ромеи получили по зубам, и вроде Болгария лежит под ним, не рыпаясь, но - тревожно. Как мало русов с ним здесь, вдали от кормилицы-родины! Эх-х-х, тысяч двадцать бы еще своих, русов. Не печенегов с уграми, способных только визжать да резать беззащитных, не скользких болгар, любящих бить в спину, а русов, которые с ним пойдут в пекло. Вот она, мечта, протяни только руку - и не взять, пока не взять. И поэтому князь вчера долго гавкал на ни в чем неповинных гонцов, направляемых в Киев за помощью. И пусть только там, в Киеве, замешкаются толстозадые старые мужи, готовые брехать, совещаясь, неделями за столами с явствами - он, князь, по приезду лично вырвет их бороды и бросит самих под копыта коней. Быстро, мухой, всех способных держать меч сюда - гонцы, суетясь, взвились дорогой и долго клубили под грозным взглядом Великого князя. Драгоценен каждый день, каждый миг - он, Святослав, не умеет ждать. Ожидание невыносимо. Когда вокруг так много земель, когда вокруг все твое, почти твое. Широкая ладонь брата Икмора опустилась ему на плечо.