По кивку Цимисхия из-за пехоты ударили пращники с лучниками. Так, слабый плевок, лишь раззадоривший русов. Стены схлестнулись. Ромеи, упорные, делали все, и даже больше. И им оставалось чуть-чуть, чтоб войти в историю, чуть-чуть, чтоб назваться непревзойденными победителями. Но проклятые русы, словно многотонные булыжники, стояли и мешали. По колено в крови, под накатами катафрактов, пока не устали ромейские кони, пока византийская пехота, двенадцать раз атаковавшая стену, отходя туда и обратно, просто не свалилась с ног под захлебывающий лай Цимисхия. Пока сама бронь не сдалась вмятинами под мечами, пока само небо не сжалилось, присылая милосердную ночь, в которой невозможно биться. Боги, так не бывает - рычал в небо, проклиная все, василевс. Двенадцать атак, двенадцать - а русы стояли. Поредевшие, подбитые, усталые - но стояли. Впереди своего войска застыл чубатый князь. Его грудь ходила колесом, он оперся на воткнутый в землю меч, конь, верный, мотал запыханной мордой. Русы стояли бы дальше, но резерв конницы, которой богаты ромеи, засланный гением Варды Склира за спину русам, заставил тех уйти в крепость. Мгла прервала бой - людям и коням в радость. Князь русов пил вино и пел песни в обнимку с Икмором и Сфенеклом.
- За Русь! - Взмывали кубки и чаши кверху. - За братьев! За честь и отвагу!
Цимисхий, посеревший и злой от бессонницы, через три дня снова повел армию в бой. Снова было пекло, хрипы и свалка. Снова князь русов орал:
- Стоя-я-ть!
Катафракты кружили, пытаясь зайти русам за спину. Вождь Сфенекл, побратим Святослава, сгинул в их каше, отрубив голову ромейской коннице - и та, разломанная, развернулась и ускакала, опасаясь завязнуть в ближней мясорубке, откуда уже не вырваться, где не помогут кони и брони. Цимисхий усталым взмахом отправил на бойню бессмертных - цвет своей армии. И бессмертные, наводившие ужас одним своим именем, не смогли ничего, как не старались. Да - русы падали, умирали, окруженные с трех сторон, но бессмертные так дорого платили за это, перемолотые мечами и копьями русов, что Цимисхий поспешно приказал их вернуть обратно. И - Боже! - вместо сияющих гордой силой бессмертных назад вернулась какая-то жалкая свора бесславных, отводящих глаза калек с сутулыми спинами. Остальная половина там, под ногами русов, застыв скрюченными корягами, заставила василевса задуматься - так ли бессмертны бессмертные? Русы, видать, думали по-другому. И ромеи отступили, оставив поле за русами. Отступили, признав русов непобедимыми. Отступили - а русы, в сгустившейся упавшей темноте, все стояли. И рев русов, победный, горластый, больно стеганул спины оставляющих поле ромеев. Их император и василевс пил вино, смотря в одну точку - телохранители у шатра боялись попасться ему на глаза.
- Эх! - Рыкнул Цимисхий. Нет, русов не сковырнуть, не разбить, не заставить сдаться. Все силы империи брошены сюда, под стены вонючего Доростола, будь он проклят - и что? Русы как стояли, так и стоят. Катафракты сбили копыта, пехота вот-вот перестанет верить в себя, в него, императора, за спиной враги не дай Бог поднимут очередной бунт - а он, Цимисхий, здесь, в забытом краю, в глухомани империи, делит мир с неуступчивым русом. Нет, руса надо сжать в тиски осады, заморить голодом, в кольце блокады - и только так, иначе армии больше не будет. А тогда и его, василевса, тотчас же не станет - об этом позаботятся враги Цимисхия. Они спят и видят, как его златокудрая голова слетит с плеч под ликующий рев толпы. Цимисхий задумался. Руса не победить, значит, нужно его уморить. Этот бой длится уже вторые сутки, воины все измотаны. Лишь на ночь он дал передышку армии и с утра снова погнал ее в бой, думая, что даже выносливости русов есть предел. Оказалось - нет. И лишь конница, засланная в спину войску русов, заставила тех отойти за стены, опасаясь попасть в окружение. Как, как они могли так долго биться - с сомнением покачал головой Цимисхий. Он давал своим воинам передышку, отводя уставших назад, меняя их на свежих и отпаивая живительным вином. А русы? Как они, не меняясь, дрались полтора дня?