Забавно, если подумать. По углам божественные сущности, круг – как защита от дурного, а в центре круга и треугольника грешный человечек! Маленький и слабый, по сравнению с великим делами.
Во всём виноват человек – повсюду его лишь тень видна.
Но не время, Ниса, не время.
Паста из перемолотой дубовой коры, дикой гвоздики и лавра. Всё перемолото с водою и мёдом – моё небольшое усовершенствование традиционного набора для координатора душ. Может быть, следовало поделиться с коллегами и этим составом, что безопаснее, и другими находками? Да, может быть. Но я не хочу. Они не ценят и не чтят мир по ту сторону, так зачем давать им лишние скважины? Если бы чтили, уважали…
Свеча первая – в центр. По свече на каждый угол треугольника. Вокруг каждой начертить с помощью приготовленной вязкой ароматной пасты по кругу, заключая её, оберегая. Пальцем начертить треугольник на лбу. Я умею делать это без зеркала – сотни раз рисовала.
Тишину нарушает только треск пламени – свечи волнуются, подрагивают. Но ничего, ничего, мы сдюжим! Я закрываю глаза, чтобы уйти во внутренние тени. Меня много – я вижу себя как бы слоями – какая я для того или другого явления, какая в том или ином виде. Но это всё я. все мы состоим из слоёв, и чем отчётливее представляешь, тем яснее зришь глубину той черты, что делит мир живых и мёртвых.
Открываю глаза. Полупрозрачная девушка, склонив голову, уже сидит около круга. Когда-то красивая, теперь её красота изъедена тоской. И я даже думать не хочу, что там осталось от её тела. Едва ли что-то большее, чем кусок ничтожной размокшей плоти.
– Ты слышишь меня? – самое главное – установить контакт.
Она смотрит на меня пустыми глазами. Глазницы всегда выдают мертвецов. Как бы они не были сильны, как бы крепко не стояли их отпечатки в мире живых, всё одно – глаза выдадут. У живых людей в глазах есть смысл, страх, испуг, цвет. У душ заблудших – ничего. Пустота, из которой они идут, в которую возвращаются.
– Ты слышишь меня? – повторяю негромко. Пламя свеч потрескивает.
– Да…– голос приглушён, как сквозь вату или одеяло. Она, кажется, сама удивляется тому, что говорит. Ей-то свой голос уже не услышать. Она слышит только меня в себе и свою ярость. и свой ужас.
– Как тебя зовут?
Она молчит, хмурится. Чаще всего души и не помнят имена. Смерть – это шок. А шок стирает память, и это очень интересно, на мой взгляд, что имя уходит чаще всего, словно оно не очень-то и значило. Остаются в памяти вкусы, запахи, понемногу истлевая, образы, страх, какая-то радость и безумие, а имя уходит, как и не было его.
Впрочем, если рассматривать смерть как рутину, то и в рутине нет имён. Тогда логично.
– Не знаю, – признаётся она неохотно и готова плакать. Пустые глазницы наполняются серой влагой.
– Ты помнишь что случилось?
Вопрос безнадёжный, но нужный. Если помнит – это легче.
– Я упала. Потом встала…и осталась лежать.
Да, человек – это тоже треугольник. Только не святой, а самый обыкновенный – разум, тело, дух. Всё имеет на себе отпечатки друг друга. Так душа хранит облик тела и проблески разума, так тело формируется душой и мировоззрением, так и разум помнит тело, управляет им и влияет на душу.
Но когда приходит смерть – тело тлеет, разум выключается, а душа… зависит от души и обстоятельств. Эта заблудилась. Она не должна была умереть тогда, поэтому за ней не пришли хранители Подземных и небесных миров. Про неё ещё не внесено в их списки. Поэтому она здесь.
– Ты догадываешься о том, что случилось?
Она молчит. Она знает, поняла.
– Зачем ты пугаешь людей, что живут здесь? – я спрашиваю ласково, негромко, потому что знаю, как различается звук нашего и посмертного мира.
Она молчит и мне уже кажется, что я не услышу ответа, когда она срывается на крик, от которого гаснет разделяющая нас свеча. Благо, одна:
– Я к маме хочу! К маме!
Серость льётся из её глаз. Слёз нет, есть серость, проступающая через каждую трещину души. Эта серость – Ничто. Великое Ничто.