Когда хриплое карканье репродуктора возвестило миру о возможности занять места в самолёте, следующим рейсом № ДР-24 из Москвы в Сочи, я сидел на перилах лестницы, ведущей неизвестно куда, и предавался печальным размышлениям.
В основном, что неплохо бы лететь в этот поганый Адлер вместе с Ружаной Анатольевной, которая, если и не читала сейчас многостраничный труд бытописателя Шишкова, то сладко дрыхла у себя на диванчике в квартире на третьем этаже дома не то № 33, не то № 34 по Коммунистическому проспекту в славном городе Голицыне.
Я представил себе, что, если в этот момент зайти в комнату и зажечь свет, то Ружичка проснётся и засверкает из-под чёлки глазом, после этого можно будет быстро-быстро подойти к дивану, наклониться и поцеловать её в нос. А женские руки обовьют мою шею нежно-нежно и уже не отпустят.
В этом месте мои мечтания и были прерваны хриплыми звуками, которые исторг из себя репродуктор, призванный информировать доверчивую публику о незавидных перспективах, которые ожидают её как в самое ближайшее время, так и в рамках суточного прогноза.
Я нехотя слез с перильцев, должно сказать – узких весьма, всё коварство которых проявилось сразу после того, как мой тощий зад с ними расстался, взвалил на плечо сумку и, чертыхаясь по поводу нарушенного, с трудом восстанавливающегося кровообращения, пешком потащился по лётному полю к большой железнорылой птице.
Бортпроводница или, как её именуют на заграничный манер, стюардесса, не разрешила мне усесться на моё исконное, в трудах добытое посадочное место, а посоветовала устроиться где-нибудь в заднем салоне.
Если вы человек порядочный, ну хотя бы наполовину, вас, вероятно, откуда-нибудь да выгоняли...
Возроптав в душе, я был вынужден согласиться с женщиной в униформе, но, из вредности устроился в переднем таки салоне, где, на своё счастье, углядел свободное кресло всего в четырёх рядах от спорной плацкарты, а не на каких-то там задворках, куда она пыталась меня спровадить.
Бортпроводница злорадным голосом объявила, что в середине полёта наградит всех рассевшихся и тем упокоенных пассажиров прохладительными напитками, при условии, что мы будем себя хорошо вести, потом огласила состав экипажа и скрылась в неизвестном направлении.
Все эти события не вселили в меня никакой бодрости. Я окинул взглядом низкие, покрытые серой краской потолки тесного салона и уснул.
Через два часа бортпроводница снова объявилась на горизонте, а ещё через двадцать минут с нескрываемым торжеством выпроводила всех пассажиров за борт. Выпроводила, гадюка, под дождь, щедро поливавший аэропорт города Адлера, сам город Адлер и окрестности города Адлера. Кроме дождя никаких прохладительных напитков в тот день «Аэрофлот» нам не предложил.
Как ни пытался я отсрочить момент расставания с летающим ковчегом, как ни тормозил процесс, тащась к открытому люку в последних рядах обитателей заднего салона, ничего не помогло. Изгнание состоялось. Это не до конца радостное событие произошло в 4 часа 45 минут утра по московскому времени.
Съёжившись под холодными струями, я тяжёлой трусцой побежал к невзрачному зданию местного аэропорта, оставив большую железнорылую птицу одну мокнуть под дождём. Как и следовало ожидать, меня никто не встречал.
Ничьё лицо не озарилось улыбкой, ничей взгляд не потеплел при виде того, как ранним сентябрьским утром я, живой и невредимый, ступил на Черноморское побережье Кавказа. Светало. О том, чтобы куда-то звонить или делать что-то ещё не могло быть и речи.
Первостепенной задачей было убить время.
Я послонялся по аэровокзалу и прилегающим территориям, в результате чего обнаружил, что в реальной действительности отсыревший аэропорт ещё отвратительней, чем это казалось на первый взгляд. Единственное, что удалось сделать, так это заздать сумку в камеру хранения, которая, если верить объявлению, должна была работать круглосуточно.
В сумке лежала большая пузатая бутылка португальского портвейна, которую мне в Адлере следовало передать по назначению, в связи с чем, она могла потребоваться в любой момент.
Степан Аркадьич к ужасу своему увидал, что портвейн и херес взяты от Депре, а не от Леве, и он, распорядившись послать кучера как можно скорее к Леве, направился опять в гостиную...