- Сам знаю.
- Чего тогда ругался?
- Так получилось.
- Вот, я и говорю, дурак.
- Чего флаги развешивают? – перевёл я разговор на другую тему.
- Так, Гагарин помер.
- Иди ты.
- Вот те крест.
- Ни *** себе. Ты, случаем, Сергея Рудольфовича не видел?
- Не-а. Ты бы не подошёл, и тебя бы не увидел, - Евгеньич имел склонность к философским обобщениям.
- Бывай, в таком разе, - сказал я и отправился к метро.
Я обогнул большую холодную лужу и подошёл к газетному киоску, одиноко стоявшему посреди площади. Во всех его витринах киоскёрша развесила журнал «Венгерские новости» с фотографиями озера Balaton на обложке. Ничего иного, кроме конвертов и почтовых открыток, в киоске обнаружить не удалось. Я сунул руки в карманы куртки и пошёл дальше. Где может быть Сергей Рудольфович? Да везде.
Честно говоря, Сергей Рудольфович мне на **** не нужен. Просто, кроме как с ним, в Москве и поговорить не с кем. Других друзей у меня нет, а Константин уехал. На всякий случай я зашёл к Валентине.
Валентина оказалась дома, она сидела на некрашеной табуретке и читала книгу, разлохмаченные листы которой лежали на самом краю кухонного стола, покрытого старой клеёнкой.
- Ты чего не на работе? – спросил я вместо приветствия. Валентина подняла голову.
- Да так, - сказала она, - болею.
- Что читаешь?
- «Дикая собака Динго или повесть о первой любви».
- Вот, вот! - заорала Нинка, высунувшись из другой комнаты, - о первой любви читает. Читай, читай! – снова заорала она, почувствовав, что Валентина собралась ей что-то возразить, - а потом расскажи человеку, почему ты, **** паршивая, дома сидишь, матери не помогаешь.
Я стоял, глядел на них обеих, понимая, что не туда попал.
- Кровотечение у неё открылось, - уже спокойно сказала Нинка, - после аборта, *****, а она про любовь читает, потаскуха сопливая.
- Так в больницу надо, срочно.
- Была уже, выписалась, жить без ******* своего не может, а тот носа не кажет, - под ******** Нинка имела в виду Сергея Рудольфовича.
Валентина сидела, уткнув лицо в книгу, не смея поднять глаз. Сергей Рудольфович её любил, но отцовства не признавал и переводил стрелки на Константина. Я знал, что так иногда бывает.
Наконец, запал у Нинки окончательно иссяк.
- Выпить хочешь? – спросила она, утирая мокрым передником раскрасневшееся лицо. Я кивнул.
Откуда-то из-под стола Нинка достала бутылку креплёного вина без этикетки и поставила её на клеёнку.
- Нет в жизни счастья, - с этими словами она разлила по стаканам мутноватую жидкость бурого цвета, похожую на кровь.
- Будь здорова, - ответил я и быстро выпил.
Нинка медленно тянула свою порцию. Её морщинистая шея противно вздрагивала при каждом глотке.
- Чего Вальке не налила? - спросил я, ставя стакан на стол.
- Перетопчется, - сердито сказала Нинка и скрылась в другой комнате.
- Можно позвонить?
- Звони.
Ружичка трубку не сняла. Молочные железы у неё одного номера, но разного размера. Правая, моя любимая, чуть больше. Уравниваются они, когда в определённый период ненадолго набухают. В это время их лучше не трогать. Я видел, как в вагоне метро мужик отлетел к противоположной стенке, после того, как случайно задел Ружичку локтем. Звонить в такие дни их хозяйке тоже не рекомендуется.
Я вышел и направился к Покровке. Снег на бульваре ещё не растаял, но почернел, и вид имел довольно непрезентабельный. Аллеи опустели, лишь у касс «Современника» стояли на тротуаре задумчивые студенты. В пивной народу было мало. Рудольфыч отсутствовал как класс.
- Куда все подевались? – подумал я. озираясь по сторонам.
- Здравствуй, - сказала тётя Шура из-за прилавка, - как там Мария Петровна?
- Спасибо, хорошо, - ответил я, - пиво свежее, или уже разбавили?
- Свежее, - сказала тётя Шура и засмеялась.