- Ребята, не подскажете, в котором часу у вас начинаются занятия?
Молодые люди остановились. Нерадивый ученик в коротких брюках ничего не ответил. Зато рыжий с интересом окинул меня взглядом.
- В половине девятого, - сказал он ровным спокойным тоном и, потеряв интерес к общению, отвернулся, после чего молодые люди возобновили своё, прерванное было, движение.
- Спасибо, - сказал я им вслед и несколько поотстал, давая возможность своим недавним собеседникам увеличить дистанцию.
Глядя на них, я вспомнил Мишку Трусова и Поподама – товарищей по своему счастливому детству. Поподам, единственный сын потомственных люмпен-пролетариев, в младенчестве переболел полиомиелитом, поэтому хромал на правую ногу, что ограничило, но не лишило его подвижности.
Я был свидетелем, как мальчики стояли во дворе и спокойно курили, когда к ним подбежал запыхавшийся Б. из 6-го подъезда: - Пацаны, Райка с девчонками полезли на чердак. Давайте, их там поймаем и ******!
Курильщики побросали окурки и галопом рванули с места. Хромой Поподам летел впереди всех, как Чапай на боевом коне, разве что бурка за плечами не развевалась.
Года через два его таки перевели в пятый класс.
А Мишку, с которым мы учились в разных школах, я встретил в воскресенье, когда, получив от бабушки 50 копеек на карманные расходы, отправился на детский киносеанс в клуб им. Ф.Э. Дзержинского.
Мишка стоял у входа в угловой гастроном и высматривал себе окурок получше. Валявшиеся у ступенек недокуренные остатки папирос оставляли желать много лучшего.
На всякий случай, Мишка выбрал себе пару мелких экземпляров, но не оставлял намерений выловить бычок покрупнее, поэтому встречал и провожал взглядом каждого проходящего мимо алконавта, в надежде, что, перед тем, как зайти в магазин, тот не станет терять время и задерживаться, чтобы жадно докурить папиросу, а бросит на асфальт волне себе приличный окурок.
- Пойдём в кино, - предложил я. Трусов с легкостью согласился.
- Вот только хлеба куплю, - сказал он.
- Тогда не успеем.
- Успеем, там в начале всегда какие-то буквы показывают.
Я вздохнул.
Напротив здания школы охранял покой граждан милиционер в чёрных сапогах. Если бы он размахивал полосатым жезлом или прохаживался, заложив руки за спину, никто бы не удивился. Однако этот представитель правопорядка стоял, хотя и по стойке «вольно», но совершенно неподвижно, словно обдолбанный, вперив свой взор куда-то в пространство. Реакция на внешние раздражители у него отсутствовала.
На траверзе школы, прямо за спиной милиционера высились большие грязно-зелёные ворота, за неприкрытыми створками которых виднелись тёмно-серые, давно не штукатуреные корпуса большого и шумного промышленного предприятия.
По фасаду самого высокого корпуса шла размашистая, выполненная огромными белыми буквами надпись из гнутых неоновых трубок: «Адлерский винный завод». При вечерней подсветке надпись должна была хорошо смотреться на фоне чёрного южного неба.
Полагаю, что тёмной ночью моряки местного каботажного флота использовали её в качестве маяка, поскольку своего навигационного сооружения подобного типа Адлер не имел. Впрочем, безусловным ориентиром она являлась для всех страждущих, а не только для тех, кто в море. Если загоралась, конечно.
В Ленинграде Мартира-страший работал на ликёрке, поэтому у Тамарки на даче всегда стояли закупоренные промышленным способом пивные бутылки с благородными напитками. Основу всех этих напитков составлял этиловый спирт, разбавленный до 40° путём добавления в него лимонада, ситро, крем-соды, тоника, крюшона, дюшеса и прочих изысков.
Пока Тамарка за стенкой крутила l'amour с Анатолием Эриховичем, мы крутили пластинки и потребляли контрабандный алкоголь. Сорокину нравился спирт, разбавленный прохладительным напитком «Тархун» густого зелёного цвета. Я называл это «Сhartreuse».
На дачной веранде царил большой круглый стол со съемной, как оказалось, крышкой. В один из дней, перебрав «Сhartreuse», Сорокин обиделся на весь мир, вскочил с места и, зарыдав, кинулся вон, чтобы поймать такси и умчаться на нём в сторону Финского залива.