Местный криминалитет был в курсе, что он с дальняка и что за ним двое мокрых, поэтому не вязался и не чморил. Спокойно использовал заведение в своих тёмных целях, и всё. Соседство с почтамтом делало точку козырной. Мне кажется, почтмейстер знал, что делал, когда трудоустраивал туда дядю Гришу. По инерции розыск 46 отделения пытался его заагентурить, однако зацепа не нашёл и потерпел фиаско. Дядя Гриша оказался в теме, но не при делах.
Работу он даже любил, усматривая в этом занятии какие-то свои резоны, мне не совсем понятные. Это не мешало ему поносить её по всякому поводу и без. Особенно этому способствовало принятие одного, а чаще двух стаканов белого портвейна «777», к которому дядя Гриша питал особенное пристрастие.
Вот и сейчас, из старого шкапика, прикрывавшего проход на женскую половину, который был завален тряпками, швабрами, вёдрами, резиновыми шлангами и другими орудиями труда туалетного работника, он достал непочатую бутылку креплёного вина. Аккуратно поставил её на стол и обломком пластмассовой линейки стал нарезать толстыми брусками вынутый из кармана плавленый сырок «Волна», предварительно распотрошив ногтем указательного пальца его обёртку из серебряной фольги.
От долгой носки в кармане «Волна» несколько потеряла первоначальную форму, поэтому нарубленные линейкой бруски получились не только неровными, кособокими, но и разнокалиберными, однако дядя Гриша этот факт решительно игнорировал, хотя, на зоне за такую шинковку ему бы оторвали голову.
Я тоже не обратил бы на это обстоятельство особого внимания, если бы не стойкое чувство отвращения, которое вызывала у меня закуска такого рода. Особенно противным я считал шпротный паштет. Плавленые сырки в этом списке стояли у меня на почётном втором месте. Так что внешний вид «Волны» лишь усугубил мои вкусовые галлюцинации, и так не совсем приятные.
Между тем, дядя Гриша взял со стола картонку с надписью «ЗАСОР», оглядел редких посетителей и отправился к двери, вершить своё чёрное дело. Дождавшись, когда уйдёт последний клиент, он прицепил картонку с внешней стороны двери, захлопнул обе её створки и запер изнутри на большой железный засов. После этого сполоснул под краном руки и вернулся ко мне.
Пустое помещение подвального туалета казалось большим и непривычно просторным. Электрические лампы отражались в узких зеркалах, редко развешанных над умывальниками. Длинный ряд напоминавших открытые рты фаянсовых писсуаров тускло сиял своей стоматологической белизной. Дядя Гриша плотно уселся на табурет, зубами содрал с бутылки пластмассовую пробку и ловко разлил вино по стаканам.
- Будем, - сказал он и медленно, с какой-то даже деликатностью, выпил. Потом зажмурился от удовольствия и двумя пальцами интеллигентно взял со стола ближайший брусочек сыра.
- Давай, чего ждёшь! – сказал он, видя, что я замешкался. Я немного помедлил, собираясь с духом, затем в четыре больших глотка осушил свой стакан.
- Закусывай, - дядя Гриша придвинул ко мне распотрошённую фольгу с сырной нарезкой. Я отказался, но потом всё же взял лакомый кусочек, выбрав тот, что поменьше размером.
Сыр застрял у меня сантиметрах в 15 от желудка. Я чувствовал, что ещё немного, и «Волна» пойдёт обратно. Не в силах вымолвить ни слова, я молча указал пальцем на стеклянный графин с пожелтевшей водой, стоявший на полочке рядом с умывальником. Дядя Гриша плеснул мне в стакан воды. Вода справилась с засором, «Волна» пошла вниз, и я смог, наконец, перевести дух.
- Эх, - сказал дядя Гриша, - не тот нынче студент пошёл, ни хрена не тот. Неизвестно почему, он, вдруг, опечалился.
- Да, ладно, - ответил я, - сам же написал, что засор, а теперь кручинишься. Лучше, расскажи чего-нибудь.
- Расскажи, расскажи, - передразнил он меня и разлил по стаканам остатки вина. Всеми своими 17° крепости и 10% сахара «Три семёрки» начали своё пагубное воздействие на обе наши биоэнергосистемы.
Когда вино человека не берет, значит, душа у него насквозь прогнила. Бабья погибель…
Вообще-то, дядя Гриша насчёт выпивки слаб. Я тоже не силён, но это другой вопрос. Я, как говорится, потому, что «ещё», а он, как говорится, потому, что «уже». Двух стаканов ему за глаза хватает. Дядя Гриша это и сам прекрасно знает, потому второй стакан пить не спешит. Судя по всему, у него сейчас лирическое настроение. Ему разговор нужен, так, что моя просьба – в цвет.