У памятника Грибоедову на длинной садовой скамейке, надвинув кепку на нос, сидел похмельный Сергей Рудольфович. Воротник серого плаща был поднят. Чувствовалось, что его знобит.
- Привет, - поздоровался я, подходя к скамейке, - где ты пропадал?
- Привет, - ответил Сергей Рудольфович и улыбнулся, - на даче у Верки (Верка – его старшая сестра, с её мужем-болгарином Рудольфыч иногда квасит). Наверное, от выпитого вина мне стало тепло и дышалось легче, не сравнить с тем, что раньше.
- Послушай, - сказал я, - пошли ко мне домой. Мне с бабушкой мириться надо, да и чаю попьём.
- Пошли, - согласился Сергей Рудольфович, он любил сладкое, - но сначала пива выпьем. Пиво он любил больше.
Походка у него была быстрая и подпрыгивающая, как у воробья. Я за ним еле поспевал.
-Погоди, Рудольфыч, не гони так, я стих сочинил.
- Жги, - сказал он, не оборачиваясь.
- Свою пропаль мне в тот раз сосед занёс, очевидно, что нас с ним попутал бес. И пошёл мой скорый поезд под откос, мимо станции в овраг и тёмный лес…
Сергей Рудольфович в изумлении остановился, минуту помолчал, потом громко продекламировал:
- Будет плакать следователь на моём плече. Он забыл последовательность, что у нас за чем…
В ответ я только развёл руками.
Ладно, - сказал Сергей Рудольфович, - пошли.
Он повернулся, и я вынужден был рвануть с места, чтобы не отстать от него.
В пивном зале гардероб не работал, Сергей Рудольфович сходу пошёл мыть руки, а я сел за грязный стол и ладонью сдвинул в сторону лохмотья сухой рыбьей чешуи, которой кто-то обсыпал давно не стираную красную скатерть. Официант принёс пять открытых бутылок пива и поставил их передо мной в ряд. Потом принёс два стакана. Пиво было невкусным.
- Опять дерьмом всяким поят, - подумал я, наливая себе второй стакан. За стеной прогрохотал вынырнувший из-под земли поезд метро. Вернулся Сергей Рудольфович.
- Три часа, - сказал я и стал пить пиво из горлышка. Потом оглянулся и посмотрел, чем торгуют в буфете. В морозильном прилавке стояла небольшая тарелка. На тарелке горкой были сложены жареные тёмно-коричневые котлеты. Вид они имели неважнецкий. Всё же я встал и подошёл поближе. Большая чёрная цифра «26» на ценнике обозначала стоимость одной порции.
- Котлету, пожалуйста, - сказал я и протянул буфетчице 30 копеек.
Буфетчица, нетрезвая баба лет тридцати откинула створку стеклянной витрины, рукой достала верхнюю котлету и положила её на кусок хлеба. Потом взяла ещё кусок хлеба, накрыла им котлету сверху и вручила получившийся гамбургер мне. Лак на её ногтях, некогда пронзительного оранжевого цвета, облупился и оставался на белых ногтевых пластинах в виде крохотных островков. Мечта дальнобойщика.
- Ничего себе, тётка, - подумал я и оглядел её большую, обтянутую белым халатом грудь, пытаясь определить номер лифчика, - размер четвёртый, не иначе. На нормальные чуши я почему-то не засматривался, а маленькие вообще не замечал. В этом вопросе Ружана Анатольевна оставалась вне конкуренции.
Вообще-то, она Ружана Истеновна, но представляется как Анатольевна. Почему – не знаю, запутанная семейная история. Или первая любовь.
Истеновна, кстати, мне тоже не нравится.
При ближайшем рассмотрении купленная котлета оказалась непригодной к употреблению, от неё попахивало. Сергей Рудольфович к ней не притронулся. Впрочем, котлета могла просто заветреться. Сколько она тут лежала, мы, естественно, не знали, а буфетчица не помнила.
С мрачным видом я принялся жевать кусок чёрного хлеба, густо посыпав его солью. Горчицей воспользоваться не решился, так как в ней плавали какие-то тёмные крошки. Сергей Рудольфович допил свою бутылку и кликнул официанта.
Официант подошёл, собрал со скатерти рыбью чешую и унёс пустую посуду. Из пяти бутылок у нас оставалась ещё одна. Сергей Рудольфович заметно порозовел.
Через два стола от меня, ближе к центру, в гордом одиночестве лицом к залу сидел обрюзгший тип и безучастно смотрел на стоявшую перед ним пивную бутылку. Полная она или пустая, с моего места было не разглядеть. Однако, если официант бутылку не уносил, значит, пиво в ней всё-таки оставалось.
Мужик давно не мылся, его длинные, до плеч, волосы сально блестели в тусклом свете пыльной стеклянной люстры.