Я подарила отцу запечатанную, никем ещё ни разу не послушанную пластинку с песнями Луи Армстронга. За такой редкой партией шестьдесят первого года я охотилась уже несколько месяцев и изъездила ради неё почти весь город.
— Тэдди, не стоило, правда, — сказал отец.
Но заметив, что он прижимает к груди пластинку, как бесценное сокровище, поняла, что все-таки стоило.
Я с вызовом посмотрела на Джулиана. Мы с ним с самого детства каждый год соревнуемся за подарок для Чарли. Кто будет лучше вести себя за столом, кто аккуратнее заправит кровать, кто напишет самое хорошее поздравление. Последние два года я побеждала, попав в яблочко с перфоратором и новой магнитолой для пикапа. Сегодня я была готова подтвердить свой статус чемпиона.
Но Джулиан только помотал головой. Проведя большим пальцем руки по своему горлу, он намекнул, что мне крышка.
— У меня тоже кое-что есть, — прокашлялся он, разыгрывая саму невинность.
Приоткрыв небольшую дверцу кладовки, он вытащил оттуда здоровенный холст, накрытый сверху тканью, и поставил его в центре кухни.
— Я много денег не тратил, — краснея, сообщил брат. — Ни пенни, вообще-то. Все материалы взял на работе и, бывало, оставался там допоздна, чтобы успеть все закончить. Это все несерьезно, конечно. Но в общем, вот.
Когда он убрал нависающую на холст ткань, к глазам у меня начали подступать непрошеные слёзы.
— Боже, Джулиан, — выдохнула я.
На холсте был изображён Чарли. Но не реальный его портрет, а прорисованный какой-то необычной техникой, с цветными штрихами, маленькими пятнами и крапинками. Чарли с картины улыбался моей любимой отцовской улыбкой, которую никогда бы не смогла запечатлеть никакая профессиональная камера.
А Джулиан смог.
Эта работа была прекрасной, и я против воли начала шмыгать носом.
Я ведь даже не знала, что Джулиан такой талантливый. Что он умеет так красиво рисовать и создавать нечто настолько потрясающее.
— Ладно, в этот раз ты меня уделал, — призналась я, утирая нос рукавом своей цветастой водолазки. — Но в следующем году мы еще посмотрим, кто кого…
Одумавшись, я замолчала.
Секунды тянулись вечность, и каждая из них обрушалась на меня огромными булыжниками. Лучше бы они прикончили меня на месте, чем так жестоко истязали, прибивая к земле.
О каком следующем году я говорю? У Чарли может не быть даже следующего месяца. Следующей недели.
Было страшно смотреть на отца. Я знала, что он держался из последних сил, чтобы не заплакать. Как и мы все.
— Спасибо, сынок, — всхлипнув, сказал папа.
Раннее спокойный и отстраненный Джулиан тоже начал вздрагивать от сдерживаемых слез.
— Я люблю тебя, — прошептал Чарли. — Ты же знаешь.
— Да, — брат громко сглотнул. — Я…знаю. И я…тебя.
Договорить он не смог. От бессилия он упал рядом с холстом и прислонился затылком к стене. Его тело содрогалось от рыданий, он беспорядочно ударял кулаком по полу, а Чарли просто сидел тихо, скрыв лицо в ладонях.
Я и сама хотела скулить от отчаяния, но сдерживалась, понимая, что все роли жертв уже разобраны. Кому-то нужно было оставаться сильным.
Подобравшись к брату, я осторожно положила руку ему на плечо, но он резко отполз от меня.
— Нет! — прокричал он в слезах. — Не трогай меня! Не трогай!
Быстро поднявшись на ноги, он умчался по лестнице на второй этаж, оставив меня одну. Застрявшую между Чарли, уперевшим пустой взгляд на пыльный кухонный пол, и ещё одним Чарли, улыбающимся мне с картины Джулиана.
Мое сердце так болело, словно кто-то жарил его на медленном огне до состояния резиновой подошвы.
Краем глаза я заметила, что папа начал подниматься со своего места.
— Нет! — тут же остановила я его. — Я схожу к нему сама. Я все улажу, пап.
Брата не было ни в его комнате, ни в родительской. В итоге он обнаружился запершимся в общей ванной.
— Джулиан, — я постучалась к нему в дверь. — Вернись на кухню.
— Нет, — ответил он, хлюпая носом.
— Ну тогда хотя бы… открой дверь? — упрашивала я.
По ту сторону двери щелкнула задвижка, и мне на секунду стало чуточку легче.
Джулиан сидел на крышке унитаза, уперев руки в колени, а я устроилась на маленьком кучерявом коврике рядом с ним.
— Я больше не могу.
— Что?
— Не могу продолжать это мерзкое притворство, — с трудом проговорил он. — Словно все хорошо, и ничего не происходит. Почему мы и дальше делаем вид? Что солнце светит, птички поют, и папа не умирает?
— Пожалуйста, Джулиан, — я покачала головой. — Не надо все усложнять.
— Это не я все усложняю.