Артур прижался ближе и простонал мне прямо в губы, и этот звук понравился мне настолько же сильно, насколько и напугал.
Все это становилось слишком серьезно. Просачивалось слишком глубоко мне в сердце.
Артур сказал, что восхищается мной, моей выдержкой и отвагой. Он и сам не знает, что ещё никогда в жизни так не ошибался.
Я ведь такая трусиха, я всего боюсь. Боюсь ходить к стоматологу, покупать тампоны, есть рыбу с косточками, кидать макароны с кипящую воду и смотреть «Паранормальное явление». Боюсь спросить у Артура, кто такая Анна, почему он называет меня «Рузвельт», и что он по-настоящему ко мне чувствует. Мне страшно, что после этого разговора я снова потеряю его, но на этот раз уже гораздо больше, чем на две недели. Мне будет страшно даже если, ответив на все мои вопросы, он откроется мне и станет ближе, чем когда-либо. Ведь тогда отпускать его обратно в Лондон будет досмерти больно, но сделать это тем не менее придётся.
Я, на самом деле, боюсь.
Меня до ужаса пугает факт, что я могу полюбить Артура так сильно, что эта любовь размажет меня по стенке. Ведь к концу лета его ждёт новая жизнь и новые люди в месте на порядок лучше выдохшегося Детройта. А я останусь здесь. Навсегда.
Колледж, Лондон, Оксфорд. Все это было для меня другой Вселенной. Так же как и Париж. Так же как и любой другой клочок земли за пределами захолустного Мидтауна.
Все время рядом с Артуром я только рискую слишком привязаться к нему и в итоге остаться одинокой, разрушенной и опустошённой. И эти мысли уже совсем вразумили меня.
Оттолкнуть его получилось не с первого раза. Мы тесно сплелись в прочный морской узел. Руки, ноги, губы и даже языки.
Артур завёлся уже не по-детски. Мне казалось, у него раздвоение личности. Я не узнавала скромного, застенчивого мальчика из Даунтауна ни в одном из уверенных движений его рук и губ. Звук, который он издал, когда я отстранилась, больше напоминал рык.
Бросив взгляд на мое сконфуженное выражение лица, он все же взял себя в руки и, восстановив дыхание, отодвинулся назад. По всему его виду было заметно, каких неимоверных трудов ему это стоило.
Пользуясь шансом, я поспешно сползла с комода и отошла. Ноги у меня подкашивались, я держалась за стену, чтобы не упасть. Артур остался стоять спиной ко мне в том же положении, свесив голову и расставив руки по бокам от пространства, которое ещё совсем недавно занимала я.
— Пойду… — неловко пробормотала я ему в спину, — проверю, как там девочки.
Я торопливо вышла за дверь, а Артур до сих пор так и не шевельнулся.
Глава 13
Это не синяк.
Даже я не могу быть настолько неуклюжей, чтобы удариться где-то шеей. Конечно же, это не синяк.
С разочарованным выражением лица я уставилась в покрытое слоем пыли и отпечатков пальцев зеркало.
Это самый настоящий засос. И даже не один. Большую часть горла у самого основания покрывали заходящие друг на друга синие и фиолетовые пятна с небольшими красными прожилками. Выглядело это странно. Никогда бы не подумала, что такие страшные на вид гематомы могут оставить поцелуи чьих-то мягких губ…
— Тэдди, сколько можно там торчать? — в дверь туалета начал неистово долбиться Олли. — Еще пара минут и останешься без ланча! Сол уставился на твой бурито.
— Не хочу бурито! — сказала я.
Я слишком преждевременно обрадовалась последовавшему полуминутному молчанию.
— У тебя запор?! — не выдержал Олли.
Закатив глаза и натянув повыше горлышко розовой водолазки, я резко открыла дверь. Олли стоял у порога в тысячу лет нестиранном, заляпанном фартуке.
— У меня не запор!
— Тогда нечего тут ошиваться без уважительной причины. И вообще, сегодня твоя очередь идти к головастикам. — стащив с полки контейнер с объедками, Олли вручил его мне и воспользовавшись моим секундным замешательством, умудрился протиснуться в туалет и закрыть дверь на защелку.
У двери чёрного выхода Сол уже доедал мою порцию бурито.
На протяжный скрип двери и запах рыбьих голов, и косточек от куриных ножек уже успели сбежаться мои блохастые, мяукающие друзья. Свора бездомных кошек сразу же столпилась у миски с объедками. Одного из котят я, улыбаясь, погладила по загривку.
Погода меня совсем не радовала. Ужасная жара донимала всех уже вторую неделю. На солнце можно было превратиться в человеческий стейк самой сильной прожарки.