— Последнюю ссуду я взял под залог дома. — бесцветно проговорил Джек, глядя куда-то в точку пространства над моим левым плечом.
Джек мог бы достать из раковины чугунную сковородку и заехать ей мне прямо по челюсти — я бы все равно испугалась от этого меньше, чем от сказанных им слов.
Дом. У нас больше не будет дома.
Мне казалось, я знаю, что такое боль. В детстве в меня стреляли, кидали тяжелые предметы, в приюте меня запирали в темных чуланах и надевали на голову мусорные пакеты. Я до сих пор вся была покрыта шрамами, ссадинами, синяками и появлявшимися из ниоткуда царапинами.
Но это ничто по сравнению с тем, что говорил Джек. Лучше бы он убил меня. Выжег сердце тлеющей у него в руках сигаретой.
Пятая затяжка.
— Нам конец? — задал вопрос Джулиан.
— Дом реализуют в ближайшие пару месяцев. Скоро придет пристав, чтобы описать имущество.
Кончик сигареты беззвучно расплющился о поверхность пепельницы.
— Нам конец, — понял брат.
Оперевшись ладонями о стол, я поднялась с места. Хотелось бы сделать это грозно, но получилось движение неуклюжего жирафа, отходящего от анестезии.
— Как? — я смотрела на Чарли. — Как ты ему это позволил?
Отец болезненно сморщился.
— Тэдди, детка… — он поднялся вслед за мной.
Кто-то постучал в кухонное окно. Кто-то за очередной стопкой водки.
— Иди нахрен, Ларри! — прорычал Джек, кидая что-то звенящее в окно. Видимо ключи.
Я качала головой, пытаясь отделаться от ноющей протаранившей меня пустоты.
— Как мы это исправим? — спросила я, все еще держась за стол, чтобы не упасть. — Мы же это исправим, верно?
— Я пытался полгода. У меня ничего не получилось. — мрачно выдал Джек.
Это было последней каплей.
— Тэдди! Стой!
— Тэдди! Куда ты?
Голоса доносились до меня издалека. Но было уже поздно. Потому что я выбежала из дома и трусцой понеслась вдоль улицы.
. .
У Хайда была одна особенность — он сплетничал, бубнил и жаловался на жизнь, как старуха на закате лет без намека на личную жизнь.
— Моя соседка — чокнутая истеричка. — заявил он.
— Кара твоя соседка. — напомнила я.
— Да. Но если бы я сказал, что Кара — чокнутая истеричка, ты бы сразу накинулась на меня. А она вчера, между прочим, нарисовала огромный член на моей двери из-за того, что я не поставил тарелку в чертову посудомоечную машину. Скоро я активирую свою внутреннюю сучку и сживу ее со свету… Не шипи, Марта, раствор перекиси слабоват, без глаза не останешься.
Хайд протянул салфетку часто моргающей женщине, а затем снова скрючился над ее покрашенной, завернутой в фольгу головой, фиксируя каждый локон.
Я была у Хайда на работе.
Думаю, бизнес моего друга заслужил особого упоминания. Хайд умудрился найти себе ремесло, которое идеально ему подходило. Он был парикмахером. Хотя в лицо ему это лучше не говорить, потому что он может маникюрными ножницами заживо содрать с вас кожу, доказывая, что он вообще-то «стилист».
Салон в арендованной и приятно обустроенной студии, где работал он и еще пара девушек, назывался «Кинсеаньера»(*). И название вполне оправдывало себя. Помещение находилось в самом сердце Мидтауна, среди шумных баров и сэконд-хэндов, в проходном дворе из латино-американцев, которым импонировало знакомое слово. Сразу через дорогу работал стриптиз-клуб, и местным «работницам» было без разницы, как называется место, где им делают прическу со скидкой.
— Медвежонок, пижамная вечеринка у нас вроде бы на следующей неделе, — Хайд наконец обратил внимание на меня и мой внешний вид.
Все это время я тихонько сидела на корточках у стены. В розовой пижаме, мягких тапочках, с растрепавшимся пучком на голове и телефоном в руках, я составляла компанию осунувшейся бамбуковой пальме в горшке под подоконником.
Другу я ничего не ответила, чем сильно его встревожила. За словом в карман мне обычно лезть не нужно.
— Так, девочки, я на перекур. — быстро объявил Хайд, сняв с себя поясную сумку с расческами и ножницами. — Марта, жди двадцать минут, пока впитается краска, и даже смотреть не вздумай на пончик, который лежит на столе. Съешь его, и я сдам тебя копам.
Друг протянул мне руку, помогая встать, и вытащил на улицу. В теньке, перед входом в салон стояла лавочка. Усевшись поближе к мусорке, Хайд закурил.
— Так что случилось?
Мне пришлось вкратце пересказать ему события сегодняшнего утра.
В течение целой минуты Хайд просто смотрел на меня и ничего не говорил. Сигарета на это время застыла в дюйме от его рта.
— Волчанка. — наконец произнес друг.
— Я серьезно, Хайд.
— Волчанка. — снова повторил он. — Волчанка. Волчанка. Волчанка.
Он выбросил недокуренную сигарету в урну.
— Какого черта, Тэдди?
— Если бы я знала…
Я уселась подальше от кондиционера, висящего прямо над скамейкой. В прошлом году туда засосало клок моих волос, который Хайд состригал ножницами. Всю осень пришлось отходить с залысиной.
Я притянула колени к подбородку и обернула вокруг них руки. Плакать было нельзя.
— Извини. — Хайд погладил меня по плечу. — Мне жаль, медвежонок. Очень-очень жаль.
Я изо всех сил прикусила губу.
Хайд не приближался слишком близко и правильно делал. Он прекрасно знал, что если даст мне хоть немного объятий — я разревусь, как младенец, пару секунд назад покинувший материнскую утробу.
Никто, вообще-то, никогда не запрещал мне плакать. Тем более Хайд. Но у меня особенные отношения со всеми жидкостями организма. Я — хозяйка своего мочевого пузыря: во всех школьных походах с ночевками в палатках я единственная никогда не ухожу писать в кусты, вместо этого терплю до дома, как полагается. Я приучила себя спать с закрытым ртом, чтобы не пускать слюни во сне, ежесезонно я вынюхиваю половину бутылька спрея для носа, чтобы не мучиться с насморком. Меня даже никогда в жизни не рвало. Ну или по крайней мере, не в общественном транспорте.
Я не люблю плакать, шмыгать или кровоточить — все это делает меня такой размазней, что и подумать страшно. Слезу можно пустить только над каким-нибудь фильмом с Дастином Хоффманом, больше поблажек я себе не даю.
— Хочешь пончик?
— Его разве не доедает Марта?
— Скорее всего. — вздохнул друг. — Кокосовая стружка — ее слабость, ты же знаешь.
От Хайда вкусно пахло средством для волос. Это помогало держать слезные железы под контролем.
— Что теперь будет? — спросил он.
— Мы погрязнем в нищете. Джек сопьется. Джулиан пойдет барыжить в подворотнях, а я — петь в переходах за гроши. Спать придется на автобусной остановке.
Думаю, в моей жизни настал один из таких моментов, когда кто-то должен залепить мне пощечину.
Раздалась песня Бейонсе, и я подскочила на месте, когда мой телефон начал вибрировать на скамейке.
Высветившееся на экране имя привело меня в шок.
— «Артур», — прочитала я вслух.
— Что?
— Даунтаун звонит.
— Бери трубку, тупица!
Сердце подскочило к горлу. Чтобы принять вызов на моем ископаемом телефоне, нужно было нажать на кнопку минимум десять раз подряд.
— Ало? — наконец ответила я.
— Привет, Рузвельт.
— Привет, Даунтаун.
Хайд приложился ухом к трубке по ту сторону динамика.
— Решил не писать тебе смс-сообщения. Побоялся перегрузить память того карманного калькулятора, который ты называешь телефоном.
— Это историческое наследие. Досталось мне от ацтеков.
Он посмеялся, и сердце у меня пропустило удар. Я сглотнула так громко — ему должно было показаться, что я сломала себе кость.
— Давай увидимся. — вот так вот просто заявил он.
Хайд оторвал голову от телефона и начал активно жестикулировать, намекая мне соглашаться.
— Не могу, — вздохнула я, отвечая им обоим.
Хайд шлепнул меня по затылку.
— Я имею в виду, ты, наверно, хочешь вернуть часы, но они сейчас не у меня. И я их не продала, честно! — поспешила оправдаться я. — Просто они дома, а я…недома.