Папа лежал поверх одеяла на своей половине их с Джеком кровати.
— Привет, детка. — устало проговорил он, с трудом поднимая голову.
Я застыла на пороге.
— Ты ужинал?
— Честно? Не помню. Ну и денёк сегодня выдался, ты бы меня видела.
— Да, Китти мне рассказала. Ты решил занять первое место на следующих лошадиных скачках?
— Через рвы и барьеры, детка. Я достоин первого места хотя бы за выслугу лет. Мои плечи пережили Джулиана, Китти, тебя и даже Мэгги.
— И пьяного Джека. — улыбнулась я.
— И рыдающую в истерике Мойру.
— Ты тот ещё жеребец, пап.
Он посмеялся.
— Что это у тебя там? Печенье с молоком?! Тащи сюда.
Чарли похлопал рукой по краю кровати у своего бедра. Он приподнялся, принимая сидячее положение. Голос у него уже был без усталой хрипотцы, и глаза не слипались от сна. Довольная его преображением, я уселась на кровать рядом с ним.
— И в каких кровавых побоищах ты это для меня достала? — спросил отец, откусывая кусочек печенья.
— В таких кровавых, что у Джулиана больше нет руки.
— Жаль, конечно. Руки-то были, что надо.
Чарли впихнул в себя всего лишь одну печеньку и сделал пару глотков молока. Сколько бы он ни изображал чувство голода, заговаривая мне зубы и вертя в руках шоколадный крекер, я прекрасно понимала, что съесть он его не сможет.
— Как ты, пап?
Чарли устало усмехнулся и отложил миску с печеньем на прикроватную тумбу.
— Пустяки, просто замотался. Я старею, Тэдди, пора это признать.
— Если честно, то я даже не помню, сколько тебе лет.
Папа рассмеялся.
— Это коммерческая тайна.
Для меня никогда не были важны эти условности вроде возраста, социального статуса или материального положения. Чарли — это всегда просто Чарли. Мой Чарли.
В каждый седой волосок на его висках была вмещена какая-нибудь великая мудрость человечества.
— Сверлить кору для кленового сока нужно в футе от земли, детка. И самое время для него — в конце марта.
— Спасибо, пап!
— Оттереть ржавчину с велосипедной цепи можно алюминиевой фольгой, пропитанной уксусом.
— Ты лучший, пап!
— После красных закатов начинаются сильные бури, детка. Надень завтра куртку.
— Хорошо, пап!
Мою вселенскую безграничную любовь к Чарли не описать словами простых смертных. Это что-то вне понимания, вне времени. Отдельное, живущее своей жизнью, обнимающее меня крепкими объятиями и отгоняющее ночные кошмары.
Он привёл меня в этот дом диким зверьком, шугающимся каждого постороннего звука. И посмотрите на меня сейчас. Здороваюсь с Чаком, связанным прямо посреди нашей кухни.
— Если тебе что-то нужно… что угодно— ты только скажи, пап.
— Кое что бы не помешало, ты права.
— Что? — воодушевилась я.
Папа улыбнулся.
— Я бы душу продал, чтобы сейчас послушать дружище Сантану.
Вполне ожидаемо. Плохое самочувствие, дождливая погода, кризис или инопланетное вторжение — отцу только дай повод заслушать до дыр все свои старые пластинки.
— Задай-ка жару, детка. Вон та синяя пластинка, третья слева.
Я похлопала глазами от удивления.
— Я?! Мне включить музыку?
— Не дрейфь, руку тебе там никто не оттяпает. — улыбнулся отец.
Я медленно подошла к комоду, где стоял старый проигрыватель пластинок. Раньше нам с Джулианом нельзя было даже дышать рядом с ним. А теперь Чарли разрешает мне включать на нем музыку. Все эти изменения не внушали мне особого оптимизма.
Предварительно покопошившись у шкафа несколько минут, я взяла с полки нужный виниловый диск.
Включать проигрыватель — это очень ответственное дело, требующее максимальной концентрации, как при операции на открытом сердце. Я так заволновалась, что вспотели ладони. Пришлось вытирать их об джинсы.
— Дави на диск, если плотно идёт по штырю, не бойся. И смотри, чтобы он опустился на мат, иначе винил раздербанится вхлам. — Чарли подсказывал мне, не вставая с кровати.
Следуя четким инструкциям, я закрепила пластинку на металлический стержень и плавным движением руки опустила иглу.
И вот — чудо свершилось. Пластинка начала вращаться.
Карлос Сантана заиграл «Луну Гаваны», и мы с Чарли легли бок о бок. Доедая печенье, я рассказывала, как Олли все утро собачился с доставщиком овощей, который вместо гигантских бразильских помидоров привёз кубинские перцевидные. Как заявила Артуру тогда, что дрянной вкус хот-догов Олли зависит вовсе не от сорта помидоров. И как Артур дал покататься Хайду на своём «Феррари» и угостил Грэга огромной порцией тако. И как Артур…
Артур. Артур. Артур.
— Ты влюблена, детка? — совершено будничным тоном поинтересовался отец.
— Эм… Что? В Даунтауна?! — чтобы он не заметил моих раскрасневшихся щёк, пришлось отвернуться. — Это какая-то бредятина.
После вырвавшегося нервного смеха я вздохнула.
— Я такая дурочка, Чарли.
— Значит, влюблена. — сделал вывод он, улыбнувшись и протянув мне руку.
Я соединила наши руки плашмя, чтобы можно было сравнить их размеры. Помню времена, когда вся моя пятерня была размером с одну только его ладонь. Теперь кончики пальцев дотягиваются почти до самой последней фаланги огромных рук Чарли.
— Люби, пока любится, детка. Падай в эту несносную яму с разбега. — дал мне совет отец. — Все мы там рано или поздно оказываемся. Просто кто-то успевает обжиться на дне, а кто-то…
— Становится сюжетом «Молчания ягнят»?
— Вот именно.
Я спрятала своё пылающее лицо между подушкой и плечом отца.
— Не хочу влюбляться. Это ужасно. Хочу любить только тебя, Чарли, и никого больше. До конца своих дней.
— Я бы тоже этого хотел, детка. Но есть одна загвоздка.
— Что ещё за загвоздка?
Папа погладил меня по голове.
— У меня нет чертового «Феррари».
Я рассмеялась. Как же хорошо у Чарли под крылышком. Где нет никаких бед и несчастий, банкротства, повесток из судов, и где не нужно вечно ждать плохих новостей.
Я бы хотела, чтобы это лето длилось вечно, чтобы Хайд не облысел от своих экспериментов с волосами, Чак постоянно сидел с кляпом во рту у нас на кухне перед тестами на наркотики, а Артур не паковал чемоданы, грезя об Оксфорде.
Какая же я мечтательница. Самая настоящая чудачка.
Но проигрыватель уже несколько раз подряд крутит одну и ту же песню. И это даёт мне надежду. Я дура, знаю.
И все же я закрываю все-все двери в своём сознании на несколько замков и не даю выскользнуть ни единой секунде. Время теперь заперто.
Есть только Чарли, я и Карлос Сантана. Рок и блюз, и звуки электрогитары.
«Луна Гаваны», пожалуйста.
Пожалуйста.
Не заканчивайся никогда.
Глава 14
У нашей микроволновки всегда были замашки самой настоящей истерички. Но в этот День независимости она была в особо скверном настроении. На такие противные, истошные звуки не была способна даже Марисса, вызывающая дьявола в туалете «Круза».
Хотя не мне ее осуждать, через пять минут я буду визжать точно так же. Депиляция — тяжелый спорт. Скрюченная восковая полоска, которую я достала из микроволновки, выглядела так, словно может меня убить.
Это все Хайд. Он виноват во всех моих бедах и дурацких идеях, которыми я становлюсь одержима. Если бы он не прожужжал мне все уши о том, что бритвенные станки — это пережиток времени для отсталых консерваторш с волосатыми ногами, я бы не сидела тем утром на кухне с дергающимся глазом и воском в самых неожиданных местах.
С самого края карниза за кухонным окном на меня смотрела птица. Необычная, экзотическая. Как будто бы пожаловавшая с другого материка. Небольшого размера, торчащим, как у какаду, хохолком и насыщенным зеленым оперением цвета новой прически Хайда. Склонив голову на бок, она, не отрывая глаз, следила, как я вот уже вторую минуту трусливо собиралась с мыслями, сидя с приклеенной к ноге восковой полоской.