— Моргнул, — заметила я.
— Черт, — рассмеялся он. — Не знал, что мы играем в гляделки.
— Я всегда играю с тобой, Даунтаун. Поэтому тебе стоит быть начеку.
Улыбка Артура застыла. Его рука легла на заднюю сторону моей шеи.
Он трудно дышал. Я и сама еле справлялась с такой обыденной вещью, как воздух.
Он приближал меня ближе к себе. И еще…
Он так смотрел на меня. Никто никогда так не смотрел. С долей первобытной дикости разъедая мою кожу.
— Я хочу… — склонившись к моему уху прошептал он.
— Что?
Тут с заднего двора донеслись тоненькие визги. Это пищал Хайд, убегающий от Кары, вооружившейся садовым шлангом.
Мы с Артуром весело переглянулись.
— Я хочу позадавать тебе вопросы, Рузвельт, — он поцеловал меня в щеку и придвинулся поближе ко мне.
— Ну валяй.
— Как вы познакомились с Карой?
— В школе. — ответила я.
— А поподробней?
— Ну, Кара была из тех, кто называет всех сучками, громко разговаривает и дерется чуть ли не каждую перемену. Однажды за ланчем она вырвала у Джулии Санчез клок волос и выбросила его ей же в суп.
— За что?
— Джулия сплетничала, что у Кары хламидии. А у Кары, на самом деле, была часотка.
— И как вас свела жизнь?
— Это был седьмой класс. Такое время, когда самооценка зависит даже от того, какого цвета у тебя ширинка на джинсах. Моя ширинка, например, еле застегивалась, потому что я была огромной, как воздушный шар. Меня дразнили самые последние отбросы общества. И даже наш уборщик. После какого-то урока физкультуры я забилась плакать в раздевалку. Кара пришла, чтобы выкрасть у кого-то из сумочки тампон и наткнулась на меня, захлёбывающуюся в слезах.
— И что она сделала?
— По идее, она должна была втоптать меня в такую грязь, что после уроков я бы пошла жить в собачью конуру. Но она проверила, нет ли у меня случайно тампона, а потом приказала прекратить реветь.
— Так просто?
— Нет. Она сказала мне не плакать, потому что я красивая. Она сказала мне, что я самая красивая девушка. Самая красивая «в этой поганой школе с кучной недоразвитых кусков дерьма», если быть точной, — усмехнулась я. — Конечно, она соврала мне. И я это прекрасно понимала. Но она стала первым человеком, который сказал мне, что я красивая. Отцы и брат — они же мужчины, они не знают, как разговаривать с девочкой-подростом. А мне было это нужно. Нужно было услышать, что я красивая, понимаешь?
— И что, это все? С тех пор вы закадычные подругами?
— Нет, она тогда не хотела дружить со мной. Она вообще ни с кем не хотела дружить. Волк-одиночка. Я бегала за ней хвостиком, носила ей кексы, блестки для век и даже составила ее менструальный календарик, чтобы знать, когда ей в следующий раз понадобятся тампоны.
— Менструальный календарик? Да ты сталкерша!
Я пожала плечами.
— Он был с наклейками «Тотали Спайс»
— Тэдди! — Артур рассмеялся.
— Мне нужно было ее заполучить.
— Зачем?
— За тем, что она была добра ко мне. А в Мидтауне доброту приходится собирать по крупицам и хранить ее у себя в сердце в самые темные времена, чтобы не утонуть в этом болоте окончательно. Каре всю жизнь талдычили, что она неудачница и ничего не стоит. Никто никогда не любил ее, но она все равно была добра ко мне. А я знала, что полюблю ее всем сердцем и всегда буду хорошо к ней относиться, поэтому я гонялась за ней, пока она не сдалась. Пока она не пришла в этот дом и не стала его частью.
— Ты — чудо, Тэдди.
Я улыбнулась.
— Почему Теодор Рузвельт, а не Джим Картер? — спросила я, желая побольше узнать про имя, которым Даунтаун вечно меня называет.
— Шутишь? Картер был идиотом! — воскликнул Артур. — Он однажды оставил коды от ядерного оружия в пиджаке и сдал его в химчистку.
— Правда?
— Не знаю. Источник не проверен.
Непоседа Фрэнки Джонас вывалился из лежанки и, тоскливо пища, вслепую пытался найти свою маму. Я очень аккуратно положила его обратно к Тони.
Вот этим мы по очереди и занимаемся целыми днями. Следим, чтобы никто из котят не уполз в темный угол и не провалился в одну из многочисленных дыр в половицах. А еще держим Джека подальше от гостиной.
Он любитель посмотреть всякие триллеры, боевики и ужастики с расчленёнкой. После такого легко заработать психологическую травму. Как-то раз я целый день провела вместе с ним перед телеком, а потом ещё целую неделю видела сны про то, как отстреливаюсь от бандитов, сидя в окопе.
Артур наблюдал, как я осторожно поглаживаю пальцем одного из братьев Джонасов, прижимающегося к Тони.
— Я последнее время часто думаю про детские приюты. Про обездоленного ребенка по имени Тэдди, которому так нелегко пришлось. Как ты это пережила? — спросил Даунтаун.
— На всех работающих там зверюг и ужасную еду мне было наплевать. Все дело в маме. Первое время я очень скучала по ней. Все спрашивала у сиделок, где она, когда она придет, почему она отдала меня. Помню, когда мне сказали, что мне можно будет с ней увидеться. Она должна была забрать меня на пару дней к себе домой. Я была на седьмом небе. На следующий день встала раньше всех, переделала все дела и выбежала на крыльцо. Пропустила завтрак, обед и ужин. Я все сидела и ждала ее. Ждала на холодных ступеньках до самого отбоя, пока ко мне не спустилась няня и не сказала, что пора идти ложиться спать. Я прочитала тогда все в ее жалостливом взгляде — это конец. Мама за мной больше не вернется.
— Это, наверно, больно.
— В целом, не очень приятно. Как игрушке Фёрби, которую размозжили под гидравлическим прессом.
Артур взял мою руку в свою и осторожно поцеловал царапины, оставшиеся после буйства Тони и ее новорожденных котят. Затем поцеловал все пальцы, даже в тех местах, где они были перемотаны разноцветными пластырями.
Его губы шли дальше по внутренней стороне запястья до самых ключиц, поднимались к горлу и линии челюсти.
Эти поцелуи говорили со мной, давали обещание.
Я люблю тебя, Рузвельт. Люблю твои самые маленькие ранки, твои самые большие шрамы, страхи и кошмары. Я буду любить тебя, пока они болят. Любить, когда полностью заживут.
Любить.
— Это все правда, Даунтаун? Это все по-настоящему?
Я просто не могла поверить.
Артур долго смотрел на меня. Затем коснулся губами моего лба и прижал к своей груди.
— Ты не одна сходишь с ума, Тэдди, поверь. Я никогда ничего подобного не чувствовал. Никогда и ни с кем.
Мы просидели единым целым неподвижно довольно долго, пока не услышали музыку, раздающуюся со двора.
— Пойдем, — сказала я Артуру. — Пора попрощаться со старым другом.
Мы вышли на переднюю лужайку дома, где из грузовика Чарли раздавалась песня Майкла Джексона.
— Ты знаешь, что делать, медвежонок! — прокричал Хайд с водительского сиденья, прибавляя громкость до упора.
Сегодня был грустный день. Мы прощались с членом семьи.
Наш старый пикап «Шевроле» девяносто первого года выпуска с кузовом цвета «красный гранат» доживал последние дни на этой улице, прежде чем превратится в историю.
Незабываемую историю. Ведь на этом пикапе Чарли забрал меня из приюта и на нем же привез в этот дом. Чарли возил нас с Джулианом в школу, на рыбалку и катал ночью вокруг квартала, чтобы мы успокоились и уснули.
Бедный автомобиль пару лет назад стойко стерпел все мои провальные попытки научиться водить машину. В салоне Джек вечно проливал пиво и курил, на кузове было провезено бесчисленное количество досок, кирпичей, шин, покрышек и автомобильных деталей.
Пикап был большой частью нашей жизни.
Играла песня «Black or White», она всегда создавала особенное настроение.
— Это моя песня, детка! — отец показался из гаража, где последнее время безвылазно сидит днями напролет, и пошел к нам.
А мы уже вовсю подпевали словам и двигались в такт музыке. И Чарли присоединился, умудряясь без капли грусти смотреть на пикап.