Отец был выкинут с вещами на мороз, где его уже поджидала беременная пассия, когда мне исполнилось два года. Мама горевала не долго, утешившись в объятиях статного черноокого красавца. Его семья была беженцами с Чечни. Мать — заслуженный педагог, двадцать лет преподавала химию в школе. Отец — художник, на чьи выставки собиралась вся богема Грозного. Тем тяжелее им дался побег в Россию. Моя сестра переняла все лучшие качества от умных и творческих родственников. Я никогда не чувствовала особого родства между нами. Слишком мы были разные. Ее круглое личико обрамляли упругие пружинки кудряшек, цвета вороного крыла. Тогда как мои патлы больше напоминали жженную солому. Большие янтарные глаза сестры глядели на этот мир распахнутым ясным взором. От матери ей перешел тонкий, изящный стан, крохотные ступни и прямой, чуть заостренный книзу нос. Я же, лет до восемнадцати, представляла собой бочонок на ножках. Совершенно бесформенная, с нескрываемой завистью смотрела на округлые женские изгибы младшей сестры. Да, мы были совершенно разные. Не сходились во вкусах и интересах, вечно спорили и таскали друг друга за волосы. Но сегодня я узнала, что общее у нас, все же, было, но я молила Бога о том, чтобы это оказалась всего лишь плодом моего воспаленного разума.
***
— Немедленно убирайся! — сквозь зубы процедила я.
Мать изогнула кустистую бровь в удивлении и причмокнула пересохшими губами. Я с детства знала этот жест недовольства, он всегда проявлялся, когда что-то шло не по ее плану.
— Дай хоть воды племяшке.
Мать выставила вперед спящего младенца, словно щит, желая установить барьер между нами. Она видела мой гнев, видела, как я нашариваю рукой в стойке зонт, и сделала попытку уберечься от последствий. Подлый ход. Пелена ярости застила глаза. Одного взгляда хватило, чтобы углядеть в ребенке ЕГО черты лица. Живот скрутил противный спазм. Утренняя каша попросилась наружу. Сдерживая позыв опустошить желудок, я бросилась к телефону, лежащему на комоде. Не имея больше препятствий, мать деловито засеменила на кухню.
Пока я судорожно пыталась разблокировать смартфон окостенелыми пальцами, на кухне уже во всю шла готовка. Мысли спутались в голове в единый тугой клубок. Куда звонить? В полицию? Но им ничего не стоит определить родство между нами и сообщить мужу. Гиблое дело, ведь я совсем не хотела, чтобы об этой женщине прознал Эрик. Она расскажет. Преподнесет историю так, как за несколько лет до этого в суде — лживо. Она не человек — монстр. Ребенок у нее на руках тому подтверждение. Предала двух дочерей, заманила в ловушку и лично захлопнула клетку. В груди предательски кольнуло. Такого я бы не пожелала и злейшему врагу, не говоря уже о родной сестре. Бессильная ярость мешала четко мыслить. Перебирая в уме все возможные варианты, остановилась на том, что лучшим решением будет упрятать ее подальше с глаз.
Младенец лежал на мраморной столешнице совершенно голый. Мира с любопытством разглядывала незнакомую тетю, которая грела молоко на плите. Увидев эту картину мой праведный гнев мгновенно улетучился, сменившись страхом. Я одним прыжком преодолела расстояние, разделяющее нас с дочерью, и закрыла ее спиной. Мира запротестовала, громогласным криком сообщив, что ей такой расклад дела не по душе. Ей вторил младенец. Мать устало потерла двумя пальцами переносицу. Взяла на руки ребенка, и с презрением бросила взгляд в мою сторону.
— Смотри, что натворила. Неудивительно, что с такой нервной мамашей ребенок в три года знает все пару слов. К невропатологу водила?
Чувство, будто меня разрывают изнутри на кусочки. Я физически ощущала закипание крови в венах. Пульс участился. Захотелось сорваться, кинуться, словно львица, защищающая свое потомство, и растерзать ненавистную женщину. Сколько же раз я подавляла в себе этот порыв? Несчесть. Каждый раз удавалось взять себя в руки, не опускаться до ее уровня, но у всего есть придел. Сделав глубокий вдох, я спокойным тоном еще раз попросила ее уйти. Та только отрицательно покачала головой.
— Бутылочки где хранишь?
Младенец надрывался до хрипоты, до судорожного кашля. Мне стало жаль его, ведь ребенок тут не причем. Он не виноват, что появился на свет от порочной связи, не на него мне нужно было спускать злость. Умом я это понимала, но тело противилось, скручивало чресла, отказывалось двигать конечностями.
— В левом верхнем ящике, — судорожно проглотив застывший в горле комок произнесла я. — Покормишь, и я отвезу вас в отель, — сказала, как обрубила, чтобы у матери не возникло желания спорить. Она и не стала. Перелила молоко в бутылочку и сунула ее под струю холодной воды.