– Как в бреду, – повторил Мэйджис, сейчас иначе, словно разряд молнии после её, собственно, появления.
– Не может же это, в конце-то концов, не быть, если даже эхо в долине довольно-таки ощутимо…
– Нет, тут ошибки быть не может просто… совсем просто…
Похожее на джунгли марево двигалось под ветром ярдах в трёхстах от Мэйджиса, ельник, если приглядеться, и почему так странно и действительно меняет цвета, будто приспосабливаясь к больной фантазии.
– Моё воображение явно не ищет лёгких путей, – говорит Мэйджис. – Надо что-то принять – и бегом, пока это что-то не вышло на большую охоту – охоту на него. Да, то есть на меня, не могу я поддаться на это снова.
Рука сама тянется к полке в тумбе, где разбросана вся его любимая фармацевтика, панацея, как считает Kichborbn, в более широком смысле панацея для общего здоровья и одновременно от здоровья, но душевного. Совсем не так давно медикаментозный опыт начался с маленькой дозировки, сейчас доходил до небольших горстей, причём седативные препараты приходили на смену антипсихотикам. Эти захваты прямые и обратные, открывающие и закрывающие, дофаминовые и серотониновые каналы и прочая дребедень, в этом Мэйджису хоть и приходилось разбираться, он поднаторел в старой доброй пробе, то есть привычке, примерно даже представляя, как и с чем мешать таблетки из его ассортимента. Снятие побочных симптомов болезни он полагал возможным для современных нейролептиков (выстрелы он относил к этому), по крайней мере, желательное применение в этой сфере было вычитано из инструкции. Выпив две таблетки, Мэйджис накинул разгрузку, сунув в неё нехитрый скарб, окончательно стал успокаивать себя, надо было решиться на пробежку, дойдя до входной двери, схватился за ручку, опустив голову, начал делать сильные вдохи, силой воли и нервным перенапряжением больше похожие на спазматические, понимая, что лечиться сегодня будет психотропами и кроссом, а это прямой путь до припадка или инсульта. В его годы мысли о самосохранении приходят сами собой, часто, как сейчас, в какой-то больной и извращённой форме.
– Господи, опять потоки сознания, – взмолившись и почти отдышавшись, охотник всё-таки поворачивает дверную ручку и выходит, слегка прищуриваясь на божий свет…
Глава 2
«Природа как природа, если не вдумываться, можно и не наслаждаться», – подумал Мэйджис, теряя из виду самое важное, то, что уходило безвозвратно с приёмом препарата, или, соответственно, принимать за должное, что сотворено было миллионами лет, пережило всякие дрязги и в своём первозданном виде просто обязано сводить с ума, надо ещё больше проводить вне дома, отдавать должное этой данности, особенно закат, полноразмерный, если можно так выразиться, широкоформатный, являющийся прямым завершением трудового дня, глотки чего-то нового, хотя по смыслу это скорее забытое старое. Запах хвои пропитывает насквозь, такой чужеродный, сладковатый, напоминающий приезжим об ионизирующем наполнении леса. «Да, – подумал Мэйджис, – приезжие здесь большая редкость, можно сравнить с сообщающимися сосудами, когда из из одной колбы жидкости никак не попасть в другую, пока в ней не появится нужное давление».
Да, сравнение научное, грешно на фоне алеющего заката оперировать такими.
Почему Мэйджис любит пройтись один именно в это время, губа у него не дура, не то чтобы позвать с собой какого-нибудь друга, фронтового, например, навестить, так сказать, вспомнить былое, хотя бы Сайнтера. Знает старый пёс, что можно, но почему-то не пользуется всеми благами, особенно дружбой с людьми, с которыми жизнь порой висела на одной тонкой нитке не один раз. Выбирает быть одному, вот уж где пошатнулась многовековая дружба пещерного пса с человеком, если даже братья меньшие стремятся в эти немногие отведённые минуты заката перед сном предаться своим, таким земным мыслям, уйти от себя, а в лице Мэйджиса отдаться сиюминутным возлияниям наедине только с сущностью бытия. Темнохвойная, вечнозелёная, преимущественно высокая, закрытая плотностью полога, встречала чаща Мэйджиса, песчаная почва, ковёр из шишек, ели будто манят своими лапами, просят почтения войти, встречает щебетание птиц, их много: где-то дятел, где-то скворцы и дрозды непрерывно упорствуют в общении и добычи пищи, дальний потреск листьев или непрерывное качание еловых и пихтовых верхов, в общем и целом ничего нового, море, зелёное море, Мэйджис погружается в него, словно в себя самого до приёма препаратов, будто в дрёму, чувствуя себя как рыба в воде. Раз за разом тянет его сюда, вот почему он так и не завёл собаку, он растворён во всём этом, в ароматах, стоя на песчанике, ещё в детстве мечтая почаще выбираться сюда с родителями. Теперь пробираться… Ели – не сосны, лучи солнца кое-как пробиваются сквозь плотные ряды, которые, будто подбадривая его, подталкивают к движению своими сильными ветками-руками. Ничего сложного, в Ираке по свисту пуль высчитывали направление выстрела, а тут всего-то… Услуги картографа не требовались – карта была в голове, исхоженной тропой двигался охотник к предполагаемому месту выстрела, тропы не было, зато ельники давали смутную надежду в виде почти осязаемых объёмных световых столбов. Всего-то туда и обратно, подмётки, и те придётся оставить здесь, уговаривает себя охотник, опять надеясь на рассудок, будто бы он, а не его хозяин играет в прятки. В конце-то концов, это его территория, соответственно, ему решать, а уж его организм будет подстраиваться под него с какими бы там ни было условиями.