Рябиновка шуршала крылами. Воробьи, как грибок, как плесень, облепили окна соседских домов, затенили отсветы горящих внутри огарков.
Каждый раз, когда молния пронзала темные небеса, воробьиные орды вздымались и опадали.
«Не думай об этом! — приказал себе Олег, — найди Варю и убирайся».
Он топнул кроссовкой. Ни малейшей реакции.
Коля, ухмыляясь, попятился к живым от птичьей возни кустам и растворился в пернатой ночи.
Показалось, что где-то кричат.
— Варенька!
Олег шагнул на коричнево-бурое, в ржавых и черных узорах, полотно. Воробьи не расступились, пришлось давить их. Под подошвой захрустели черепки и косточки. Птицы умирали смиренно.
Раз в шесть лет в сухую грозу воробьи покидают гнезда по велению нечистого духа…
Когда Варя уснула на гостиничных простынях, он порыскал по интернету и нашел лубочную картинку восемнадцатого века. Уродливый черт измеряет воробушков, другой рогатый ссыпает птах в пекло на корм дьяволу.
Теперь Олегу казалось, что он видел это во сне. Воробьи, выковыривающиеся из поминального пюре, из траурных одежд соседей, из волос, из глоток.
— Горько! Горько!
Олег оглянулся.
Коля полз на четвереньках по крыше и гримасничал. Узловатые пальцы загребали охапки пернатых тел, мяли их, совали в скалящийся рот. Коля терзал птиц зубами и давился, глаза без век вращались в глазницах.
Женский визг полоснул по ушам ошарашенного Олега, привел в чувство. Он бросился через воробьиный настил к калитке, на улицу, оккупированную шорохом и щелканьем клювов. Туда, где за хатами вздыбился колышущийся столб.
…Они познакомились в парке. Так банально. Она вроде бы кормила птиц. Крошила на асфальт булку. Из булочной пела Эдит Пиаф.
Он подумал, что эта девушка очень красива, и сразу же озвучил мысль.
Варя смеялась натужным шуткам.
Воробьи слетались на ветки, окружали их и наблюдали.
Столб был вихрем из птиц. Он гулял по полю, выкорчевывая сорняки, и Олег подверг сомнению саму реальность. Крылатый смерч вырастал из земли и разрывал почву, как лист бумаги. Отдельные воробьи отпочковывались от стаи, темными точками усеивали небо.
Запыхавшийся Олег замер на краю пустыря.
Он вцепился в волосы и смотрел, не мигая, как по полю шествует Горобыный.
Ростом колосс достигал тридцати метров, но поступь его непомерно тонких, вывернутых коленями назад ног, была бесшумной. Воробьи встречали бога яростным хлопаньем, словно сотни флагов бились на ветру.
Тушу гиганта покрывали серые перья и струпья, он сутулился, удаляясь на запад, к зарницам, к молниям. Тощий и страшный, медленный, необратимый. В огромной птичьей лапе он сжимал извивающуюся фигурку, как ребенок — куклу.
Жених нес на руках свою невесту.
— Варя! — взвыл Олег.
Ответом был то ли вскрик, то ли всхлип. Или все это рождалось в его голове, где мозг вскипал и побулькивал.
Задние лапы великана выдергивали комья земли и пучки травы, сложенные за спиной узкие крылья нетерпеливо терлись друг о друга. Над лысой макушкой воробьи сформировали нимб, и когда Олег зарыдал, существо повернуло серую голову, ощетинившуюся бородой и увенчанную крючковатым клювом, черный глаз вперился в человека. Безумный, беспощадный, алчный.
Воробьи обвились вокруг хозяина, сплели из своих мечущихся тел кокон, который распался через мгновение.
Гигант исчез и забрал с собой невесту.
Ночь громыхнула напоследок. Внизу, в аду, где не протолкнуться от воробьев, забухтело удовлетворенно. Тьма истлевала, воробьи зарывались в пыль и таяли, или просто улетали. Люди выходили из домов, вооруженные воском, перешептывались. Им нужно было уничтожить улики и подумать, насколько городской опасен для их тихой и размеренной жизни.
А Олег ползал по полю среди исполинских перьев и скулил, и звал свою возлюбленную, звал, звал, звал.