— Так это вы здесь поднабрались постельной квалификации, тихий мальчик?
— Да что вы. Эти девочки смотрят просто сквозь меня, их бедные студенты не интересуют. Многие даже на «здрасте» не отвечают.
— То есть к здешним барышням могу тебя не ревновать.
— А ты ревнивая?
— Оказывается, да. Сразу как–то вспомнилась твоя реплика, что с сексом у тебя особых проблем нет.
— Ну, надо ж мне было как–то удовлетворять свою юношескую сексуальную озабоченность, пока вы меня игнорировали. Надеюсь, к интеллектуальным беседам вы меня ревновать не будете?
— А что?
— Да где–то неделю назад, я как раз к вашему экзамену готовился, в мою келью вдруг впорхнула одна из этих фей любви. Симпатичная такая девица лет двадцати пяти по имени Рина. Сразу, к моему удивлению, пошла обнюхивать мои книжные полки. Вон, видите, у меня на краю стоит такая потрепанная беленькая книжица?
— Вижу.
— Это избранное Пушкина. Рина первым делом сунула туда нос и строго спросила меня, какое стихотворение мое любимое. Я, как положено послушному ребенку, вскочил вон на ту табуретку, вытянулся по стойке смирно и вдохновенно оттарабанил одно из любимых.
— Серьезно на табуретку влез? — улыбнулась Татьяна Александровна.
— Абсолютно. Дай, думаю, попридуриваюсь.
— Смешной ты, Мишка–коврижка. И что ты ей оттарабанил?
— Одну не слишком популярную вещь, любопытную тем, что написана на фоне активного общения с декабристами:
— А девица?
— Милостиво покивала, и у нас состоялся небольшой симпозиум на тему, как свободолюбивый друг декабристов в Александре Сергеиче гармонично сочетался с типичным крепостником. Беззастенчиво употреблявшим, как говорят злые языки, всех своих сколько–нибудь привлекательных крепостных девок. Вообще, эта Рина произвела на меня сильное впечатление — будто не с проституткой общаешься, а с профессором–историком, специализирующимся на пушкинской эпохе. Уровня Эйдельмана или Лотмана.
— И что было дальше?
— Я опять сел готовиться к вашему экзамену, а она упорхнула.
— У тебя веник есть?
— Веник? — удивился Миша. — Вроде был. А что? Куда–то срочно летим?
— Пока нет. Просто как увижу эту Рину, сломаю об нее веник. Чтоб не совалась к тебе. Больше мне, к сожалению, нечего ей противопоставить — я не пушкинист. И раза в два ее старше…
— Танюш, милая, ну, хочешь, я вообще не буду с ней больше разговаривать? Мне ведь никто, кроме тебя, не нужен, никакие Рины и вообще никто!
— Да уж видела я, как ты на меня пялился на лекциях. Слава богу, хоть слюну набегавшую успевал сглатывать… Ой, ты же у меня еще недолеченный! Ну–ка, ложись на спину! Голова не кружится?
— При виде ваших прелестей — кружится, мадам!
— Я мадмуазель.
— Еще сильнее закружилась!
— Мишка, ну, отпусти меня! Это неприлично — целовать даме грудь, когда она к этому не расположена!
— Так она сейчас будет расположена!
— Мишка, прекрати, я должна тебе сделать второй сеанс лечения! У тебя сотрясение мозга! Ну что мне, силу применить?
— А вы щекотки боитесь, мадмуазель?
— Обижусь–поссорюсь!!! — взвизгнула Татьяна Александровна.
— Все–все, понял, больше не буду. Но силу можно применять только против врагов. А как это вы, кстати, умудрились вчера с этими здоровенными жлобами справиться?