— Слишком предсказуемо, — отметил он с лёгкой досадой в голосе.
На экране грохотало.
Свет от экрана упал на светлые волосы Монтериила, высветив едва заметную седину у виска. Он не комментировал происходящее на экране, а периферийным зрением отметил, как рядом сжимаются пальцы Артёма на подлокотнике. От очередного взрыва дыхание прервалось.
Тогда Монтериил сознательно замедлил свой вдох — глубже, медленнее, чем обычно.
Артём поймал ритм — не музыки, не диалогов, а движение рядом. Он не выбирал это. Оно получилось само: его грудь поднималась и опускалась вслед за чужой, более спокойной, более устойчивой.
Он не осознавал, когда именно это началось. Просто в какой‑то момент заметил: его тело больше не напрягается. В этом ритме было что‑то убаюкивающее, почти гипнотическое: подъём — пауза — спуск — пауза. И с каждым циклом расслабляются плечи.
И в этой простоте, в этом почти незаметном слиянии, он вдруг почувствовал то, чего давно не испытывал: покой. Не оглушающий, не кричащий, а тихий, как шелест листвы, как едва заметная волна, накатывающая на берег. Покой, который рождался не из тишины, а из гармонии — из того, что его дыхание теперь было частью чего‑то большего.
«Получилось», — подумал Монтериил, радуясь тому, как просто Артём нашёл его.
Когда свет вспыхнул, все трое моргнули, словно пробуждаясь.
— Ну как? — спросил Артём у Иногила.
— Я почти забыл, что мы здесь не одни, — признался второй читающий. — Но в какой‑то момент поймал себя на том, что пытаюсь понять, почему герой поступил именно так.
— И? — подтолкнул Монтериил.
— Остановился, — кивнул Иногил.
— Ты учишься видеть вместе с историей, а не сквозь неё, — улыбнулся Монтериил.
— Идём есть, я проголодался, — сказал Артём и поднимается.
Вечерний фудкорт гудел, как улей: звон посуды, обрывки разговоров, шипение грилей. Среди этого хаоса — круглый столик у окна, будто подальше от шума.
— Ты можешь его занять? — спрашивает Артём у Монтериила.
— Конечно, — кивает тот и направляется к окну.
«Если в начале пути Артём не хотел садиться в машину к Иногилу, то сейчас сам решает отправиться с ним на поиски еды. Значит, доверие растёт», — подумал Монтериил с тихой радостью.
Подойдя к столу, Монтериил выстраивает стулья так, чтобы была возможность смотреть на парк за окном. Не хватало ещё скатиться в очередную дуэль с Иногилом или направить дар обоих на одного Артёма. Прошлого раза хватит навсегда.
За круглым столиком Монтериил снял кардиган, оставшись в белой рубашке с закатанными рукавами. Ткань слегка помялась от долгой поездки, но он не обращал внимания — сегодня можно быть расслабленным.
Тучи, которые сопровождали их по дороге, постепенно расходятся, позволяя увидеть сумеречное небо, контрастируя с шумом посуды по другую сторону, переливы света отражаются на стекле. Погрузившись в свои мысли, читающий не заметил возвращения Иногила.
— Артём там и на тебя взял, — говорит он, отодвигая стул правее. Замечает, как у собеседника приподнялась бровь. — Что, ноги‑то куда я дену?
Монтериил медленно кивает, не отрываясь от окна.
— Он знает всё, что ты любишь... — неуверенно произносит, садясь спиной к людям, положив одну руку на стол.
Монтериил кивает и на вздохе отвечает:
— Как и я знаю, что любит он. Мы дружим уже двадцать лет, за это время успели узнать друг друга, — произносит читающий отстранённо.
— Двадцать?! — изумляется Иногил, подавляя рефлекс повернуться к собеседнику. — Так он помнит тебя ещё подростком! А значит, видел не только дознавателем, но и как ты им становился!
— Да, это было то ещё время, — говорит Монтериил спокойно. — Это и есть безусловное принятие. Даже тогда он не...
Монтериил запинается, поправляет ворот рубашки, который и без того был идеальным.
— Не боялся, а пробивался через мою холодность. Был единственным, кто поддерживал и не отворачивался. Сейчас он такой же, но гораздо... спокойнее.
— Можешь объяснить? — голос Иногила подстраивается под тихие интонации собеседника. Собственная энергичность сейчас почему‑то показалась неуместной.
Монтериил закрывает глаза и облокачивается на стол руками.
В голове Иногила возникает раздражение. Не на собеседника, а на природу их дара — они вообще никогда не смогут избавиться от этого танца между ними?
— Когда‑то я становился невыносимым в своей отстранённости, — начинает Монтериил тихо, с бережностью в голосе, будто боясь потревожить воспоминания в библиотеке памяти. — Артём даже тогда не боялся смотреть мне в глаза. Пусть на секунду, с обидой, гневом, радостью или удивлением. Мог ударить по столу, призывая к личности, а не к роли. Это всегда было... неожиданно. Будто с меня снимали пелену, мешавшую видеть мир.