Монтериил кивает и на вздохе отвечает:
— Как и я знаю, что любит он. Мы дружим уже двадцать лет, за это время успели узнать друг друга, — произносит читающий отстранённо.
— Двадцать?! — изумляется Иногил, подавляя рефлекс повернуться к собеседнику. — Так он помнит тебя ещё подростком! А значит, видел не только дознавателем, но и как ты им становился!
— Да, это было то ещё время, — говорит Монтериил спокойно. — Это и есть безусловное принятие. Даже тогда он не...
Монтериил запинается, поправляет ворот рубашки, который и без того был идеальным.
— Не боялся, а пробивался через мою холодность. Был единственным, кто поддерживал и не отворачивался. Сейчас он такой же, но гораздо... спокойнее.
— Можешь объяснить? — голос Иногила подстраивается под тихие интонации собеседника. Собственная энергичность сейчас почему‑то показалась неуместной.
Монтериил закрывает глаза и облокачивается на стол руками.
В голове Иногила возникает раздражение. Не на собеседника, а на природу их дара — они вообще никогда не смогут избавиться от этого танца между ними?
— Когда‑то я становился невыносимым в своей отстранённости, — начинает Монтериил тихо, с бережностью в голосе, будто боясь потревожить воспоминания в библиотеке памяти. — Артём даже тогда не боялся смотреть мне в глаза. Пусть на секунду, с обидой, гневом, радостью или удивлением. Мог ударить по столу, призывая к личности, а не к роли. Это всегда было... неожиданно. Будто с меня снимали пелену, мешавшую видеть мир.
— Еда пришла! — заявляет Артём, ставя два подноса на столик и с улыбкой оценивая, как читающие сидят.
Монтериил мягко улыбается, услышав его голос.
— Смотрю, на этот раз обошлось без гляделок? — косится на друга с закрытыми глазами за очками‑нулёвками.
— Даа, — протягивает Иногил, у него перед глазами ещё стоял образ вспоминающего собеседника.
Над столиком возникает запах картошки, мяса и разных специй. Все трое понимают, насколько же проголодались с того момента, как покинули кухню.
— Дайте догадаюсь, вы не фильм обсуждали? — спрашивает он, попутно расставляя между ними заказы.
Первым делом ставит чай с персиком к Монтериилу и помогает взять напиток. Читающий кивает в знак благодарности, делает глоток.
— Ну, я прав? — напоминает Артём тему разговора.
Он сел и покосился на Монтериила, сидящего с закрытыми глазами, который пьёт маленькими глотками. Улыбается невольно — обычно именно читающий смотрит, пока глаза у Артёма закрыты. Есть в этом моменте что‑то... другое.
— Признавайся, — в голосе слышится смешок.
Монтериил откидывается на спинку стула.
— Говорил, как когда‑то ты ударил по столу, пытаясь вернуть мне человеческий вид, — немного виновато отвечает читающий.
Артём на миг нахмурился и палочками гоняет лапшу в тарелке. В уме пролистывает кадры того периода.
— Да, было время, — говорит отстранённо, но тут же качает головой: если делятся личным, то не этим. Он поднимает глаза на Монтериила и улыбается — с озорством в голосе уточняет: — А до наших поездок на первом мопеде ещё не дошли?
Монтериил внезапно закрывает лицо свободной рукой, будто прячась от предстоящего рассказа.
Иногил отмечает его жест лишь периферийным зрением, но уже чувствует теплоту к обоим. И ведь интересное наблюдение: Артём даже не пытается говорить тише или спокойнее. Действительно, Монтериил для него не угроза, не наставник и не дознаватель, а просто друг.
Медленно он поворачивается к столу, чтобы на секунду зацепить лицо Артёма, увидеть активные плечи без скованности, но и без полной расслабленности, симметричную улыбку и лёгкий румянец на щеках и скулах в момент рассказа.
— В общем, мне родители подарили первый байк, когда мне было шестнадцать, отец научил, все дела, — начинает, потирая большие пальцы друг о друга, и быстро пробегается по фактам, с нетерпением желая перейти к сути.
Монтериил пытается найти утерянный стакан с чаем, и Артём пододвигает его прямо к пальцам читающего. Медленно, с невыразимой осторожностью, обхватил пальцами стакан. Там, где только что была рука Артёма, стекло ещё хранило её тепло. Или ему только казалось? Он сделал глоток, позволив терпкому вкусу чая с персиком заглушить горечь несостоявшегося прикосновения.
Он подавил импульс. Снова. Легко, почти машинально. Это было уже привычно — отказывать себе в том, чего хочется больше всего на свете. Права на это у него не было. Ещё не было.
Артём не заметив продолжил: