Тем временем на Красной площади становилось все оживленнее. Группами теснились туристы, которые почти всегда начинают знакомство с Москвой с этого всему миру известного исторического места. Куранты пробили семь. Из ворот Спасской башни прошагал к Мавзолею караул, часовые, щелкнув оружием, в неподвижности замерли у входа. Михаил проводил взглядом удалявшихся ритуальным шагом на отдых часовых, стал разыскивать «свой» камень на брусчатке мостовой и нашел его без особого труда.
Смирнов постоял в раздумье «на том самом» бруске минут десять или пятнадцать. В памяти одна за другой пробуждались картины не очень далекого прошлого.
...Хмурое тревожное утро. Строгие прямоугольники батальонных «коробок». Тоска, перемешанная с ненавистью и жаждой деятельности, — скорее, скорее туда, где враг ломится в ворота столицы, не прозевать, не опоздать, успеть, успеть! Алый флаг на куполе Кремлевского дворца не угас, не сник — он полощется на ветру и трепетно, и призывно! У красноармейцев, глядящих на него, сами собой расправляются плечи. У Смирнова они сдавлены ребристым зеленым телом «максима» и лямками вещмешка, в нем смена белья и НЗ — сухари, пшенный концентрат и консервы. Да еще патроны, завернутые в чистые полотенца. Патроны в коробке с пулеметными лентами, патроны в подсумках на поясном ремне, патроны просто в карманах шинели, телогрейки и ватных штанов. Патроны теперь дороже всяких сухарей даже для них, безусых парней. Для них не в сухарях, а в патронах заключалась сегодня жизнь!
В затылок Смирнову, переминаясь с ноги на ногу, сопит Петя Никитин, его напарник, второй номер пулеметного расчета. «Хоть бы скорее уж!» — шепчет он, всем своим существом устремленный туда и только туда...
Разве может он знать, что ровно через сорок девять часов, в отсчете от этой минуты, когда пробьют куранты и из ворот Спасской башни выедет на белом гарцующем коне принимающий парад, его уже не станет. Через двое суток и один час он останется навсегда там, куда спешил, уснет с раскрытыми удивленными глазами на горке дымящихся гильз в окопе близ берега неказистой речушки Нары. Никто тогда не знал своей судьбы, хотя каждый страстно верил, что все перемелется и смерть пощадит его, не скосит своей косой.
Пронзительная песня фанфар...
И такие простые, полные непоколебимой силой и неистребимой веры слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Конечно, будет! Кто в этом сомневается? Русская земля, Москва как стояли, так и стоят незыблемо. И вечно стоять будут!
Грянул оркестр, и батальоны торжественным маршем отправились прямо на фронт.
Михаил Иванович вздрогнул, ему показалось, будто он в забытьи разговаривает сам с собой, и прохожие с удивлением и опаской оборачиваются на него. Он медленно побрел к музею, прошел вдоль кремлевской стены, вчитываясь в фамилии, высеченные на холодном мраморе надгробных плит. «Какие все молодые... совсем мальчишки!» — думал он, почему-то забывая, что тогда ему тоже было семнадцать, плюс один липовый, самостоятельно прибавленный до восемнадцати, чтобы не гнали со двора, где формировались добровольческие части, а говорили с ним на равных.
«Сюда и швырнул штандарт», — вспомнил он, навсегда гордый тем, что участвовал в Параде Победы на Красной площади.
Перед глазами вновь проходят ликующие толпы. Никто не сдерживает своих чувств, кто-то плачет, другие смеются, обнимают совсем незнакомых людей, танцуют, качают на руках фронтовиков...
Он посмотрел на часы: пора.
Смирнов стоял у входа в гостиницу, где они условились встретиться с полковником Климовым. Никого не было. Он постоял несколько минут и уже намеревался войти в вестибюль гостиницы, но тут его окликнули. Повернувшись, Михаил Иванович увидел офицера с погонами полковника. Он был выше среднего роста, широкоплечий, стройный.
— Вы Смирнов? Михаил Иванович?
— Точно, а вы...
— Да, я командир части полковник Климов, — и он протянул руку. — Вы готовы к отъезду?
— Здравствуйте, Владимир Александрович. Да, я готов ехать.
Через два часа самолет поднялся в воздух и лег на свой курс. Климов, удобно откинувшись в кресле, сосредоточенно смотрел на землю, молчал. И Смирнов не решился нарушить это молчание.
Он незаметно наблюдал за командиром. Ему нравился Климов своей собранностью, немногословием, уверенностью, с которой произносил слова, смотрел и двигался. Смирнову казалось, что командир знает все тайны профессии военного и не простого, а ракетчика, что у него уже обдуманы планы формирования и боевого становления части. «Друзей у него мало, — вспомнил он слова генерал-полковника Ефимова, заместителя начальника Главного политуправления, — нелюдим, деловит и до щепетильности принципиален. Любит и отстаивает правду. Офицеров и солдат не жалеет, а бережет, учит, воспитывает... Ну что говорить, сам увидишь».