В казарму вошло несколько солдат. Увидев командира части, они повернули было назад, но Климов остановил их, спросил:
— Как служба?
Солдаты молчали.
— Стесняются, — за всех ответил капитан Герасимов.
А когда прощались, Климов сказал Бондареву:
— Заберем мы у вас, наверное, капитана Герасимова. Хватит ему в батарее служить.
Машина с командиром ушла. Бондарев кивнул Герасимову и пошел в Ленинскую комнату. Снял с планшета приколотый лист ватмана с социалистическими обязательствами, положил на стол, поверх легли цветные карандаши, взятые у Зайцева.
— Кого обманываете, товарищ Герасимов? — спросил Бондарев. И не добавив больше ничего, ушел.
2
Позавтракав, Смирнов вышел на улицу. Мороз стоял крепкий. До штаба недалеко, но в хромовых сапогах недолго протерпишь. И тут подошла машина, распахнулась дверца.
— Садитесь, Михаил Иванович, подвезу, — узнал он голос Василевского. — Я еду в штаб, хотел специально зайти к тебе посоветоваться. Ночью подполковник Бондарев звонил. Тревогу бьет. А может, ему показалось...
В штабе части, который располагался в одноэтажном старом здании, все основательнее развертывался и укреплялся учебный центр.
Василевский хотел пройти с начальником политотдела в его кабинет, но тот протестующе поднял руку и вошел в маленькую комнату, где размещался главный инженер. Всю правую стену занимал стенд, закрытый синей шелковой тканью. Слева от двери — точно такой же стенд, но закрытый тканью желтой. В углу стоял большой железный сейф.
— Документы там всякие и очень нужные детали, — перехватил взгляд начальника политотдела Василевский. — У себя храню. Конечно, временно. Но я хотел поговорить, Михаил Иванович, не об этом. Посмотри на правый стенд. — Он включил тумблер, и зажглись лампочки. — Все эти подразделения по уровню специальной подготовки готовы предстать перед комиссией. Среди них в числе передовых и подразделение капитана Герасимова. Стенд слева — это подразделения, которым предстоит много еще работать. Ночью подполковник Бондарев попросил меня проверить боевые расчеты. Он этого сам делать не хочет. Отношения у них с Климовым натянутые. А вот к капитану Герасимову командир с уважением. Впрочем, легко ошибиться с выводом, лучше бы создать комиссию для определения уровня подготовки личного состава подразделений...
— Но ведь такая комиссия недавно работала, — возразил Смирнов. — Такое наше предложение может вызвать у командира недоумение, если не больше — недоверие. Вот если... Да, в самом деле: можно же проверить одно подразделение — подразделение Герасимова, поскольку есть указание Климова на его выдвижение. Вот и посмотрим: не ошибаемся ли мы с выводами. На семинаре секретарей комсомольских организаций комсорг Низовцев, тоже высказал сомнение, помните?.. Так и решим. Я договорюсь с командиром. Попросим, чтобы вас, Георгий Николаевич, сделали председателем, а меня вашим заместителем. Проверим подразделение Герасимова, заодно и Думова, для сравнения.
Смирнов одобряюще кивнул Василевскому и пошел в свой кабинет, где его с нетерпением ждали офицеры политотдела: случилось ЧП, о котором доложил майор Самохвалов:
— Мальчик пропал из детского дома. Взял лыжи, палки и пошел, как говорит директор, к отцу.
— Где его отец? Кто он? Милицию подняли?
— Нет, — ответил Самохвалов. — В том-то и дело, что мальчик пошел к нам. Одному из своих товарищей он сказал, что полковник Климов и Наталья Васильевна — это его отец и мать. Вот и пошел их искать, а ночью заблудился. Директор рассказывает, что когда Климов и Наталья Васильевна уходили из детского дома, вслед за ними выбежал вот этот самый мальчик, Гришатка. Они поговорили с ним. О чем, не знает, но он слышал, как Климов сказал ему: «Беги, сынок, в дом, а то простудишься». А Наталья Васильевна еще погладила по головке. Вот он после ужина взял лыжи, кусок хлеба с сахаром и пошел в лес. Всю ночь искали гражданские, а утром позвонили дежурному по части. Командира не хотят беспокоить. Как он это воспримет?
Смирнов позвонил начальнику штаба, рассказал о случившемся.
— Знаю, — ответил Бодров. — Я уже послал семь поисковых групп на лыжах. Дело в том, что всю ночь шел снег. А гражданские не могли сообщить с вечера.
В это время в коридоре штаба раздались громкие голоса и женский плач.