— Пройден первый этап, — удовлетворенно сказал Гончаров, — но впереди самое главное. Сейчас за Натальей Васильевной будут следить. Возможно, перебросят еще кого-нибудь в тот район. Информируйте обо всем и Караева. А здесь Кравцов под вашей опекой, товарищ Чернов. Знать и еще раз знать их планы на каждый день, на каждый час.
Генерал отпустил сотрудников и, оставшись один, задумался. Он не сомневался, что Кравцов уже сообщил своему закордонному шефу Батлеру о своей встрече с Зарубиной и попросил разрешения действовать дальше по заранее выработанному плану. Но вряд ли многоопытный Батлер разрешит ему... Нет, он заставит еще и еще раз перепроверить Зарубину, подключить к проверке еще кого-нибудь из агентов. И кто его знает, что он еще предпримет!.. Но знать надо, необходимо. И еще одно беспокоило генерала: не напрасно ли он подвергает риску Наташу Зарубину, справится ли она?
Глава десятая
1
Партийное собрание проводили в рабочее время. Нельзя сказать, что подполковник Смирнов пошел на это без колебаний, но сложившиеся обстоятельства требовали мер безотлагательных.
Однажды член Военного совета Ракетных войск сделал им замечание за проведение партсобрания вот так же в рабочие часы. Смирнов тогда промолчал, а командир, вынув свой блокнотик, сказал: «Товарищ член Военного совета, сегодня в двадцать один ноль-ноль в части проводится учебная тревога с выходом всего личного состава в поле. Перед такой сложной задачей мы решили провести партийное собрание. Как на фронте перед атакой». — «Хитер ты, казак, — ответил член Военного совета. — А за то, что опираешься на политотдел, спасибо тебе дважды... Но со мной не хитри».
Вспомнив этот разговор, Михаил Иванович подумал, как бы было хорошо, если бы на сегодняшнем собрании присутствовал Климов: «Наверное, привыкаю к нему. Человек-то он славный. И судьба необыкновенная».
Председательствующий на собрании капитан Думов предоставил слово подполковнику Бондареву.
Альберт Иванович разложил на столе цветные карандаши и пересчитал их:
— Восемь... Это ваши карандаши, капитан Герасимов? — он отыскал взглядом Герасимова, сидевшего в четвертом ряду, посмотрел ему в глаза. — Пока проверяли другие подразделения вы, коммунист Герасимов, приказали художнику рядовому Зайцеву написать новый план социалистических обязательств и проставить оценки. Вот этими карандашами. Красиво получилось, ничего не скажешь. Все «пятерки», «четверки» и всего несколько «троек». Объясните, Герасимов, кому и для чего это понадобилось? Для дела или вам лично?
Герасимов поднялся. Стоял, опустив голову, нервно покусывая губы. На лбу выступила испарина.
— Молчите? И сказать нечего?
Альберт Иванович покачал головой и сел. Герасимов продолжал стоять.
Председатель предложил ему сесть, обратился к собранию:
— Кто желает выступить?
Поднялся капитан Ходжаев, заговорил медленно, подбирая слова:
— Я должен сказать тебе... Мне больно, но я скажу... — Ходжаев, волнуясь, откашлялся, потер кулаком жесткий подбородок. — Мы служили с тобой в одном артиллерийском полку. Ты был хорошим командиром батареи. Стрелять умел и держал батарею в руках. Когда нас с тобой перевели в ракетные войска, я что сделал? Пошел на хозяйственную работу. Ты попросился в ракетное подразделение. Тебе его доверили. Ракетное! Надо было все силы отдать учебе, ночи не спать... Тебе здорово повезло, когда прибыл лейтенант-инженер Федченко. Он же отдавал делу душу, хотел помочь тебе стать настоящим ракетчиком. А ты как поступил? Не захотел, чтобы рядом был сильный, опытнее тебя. И по твоей милости, Федченко оказался в хозяйственном подразделении. «Помог» ему в этом, воспользовавшись обстоятельствами. Из-за мелочного самолюбия, из-за тщеславия! Так? Ну? — Ходжаев сказал это жестко, требовательно, Герасимов повернулся к нему и они встретились глазами. — Я говорил с тобой, дважды говорил. Ты отказался вернуть Федченко, обиделся на то, что я решил обратиться к полковнику Василевскому... А теперь, когда надо держать ответ, ты превратился в труса, решил обмануть командование. Это же, знаешь... Это же предательство!
Смирнов, сидевший за столом президиума, не отрывал от Ходжаева глаз. Он не узнавал этого офицера. Тихий, спокойный — так казалось Смирнову — Ходжаев сейчас задыхался от гнева.
Выступило еще несколько человек. Не все говорили с такой горячностью, как Ходжаев, но в оценках были одинаково непримиримы.
Смирнов знал, что коммунисты правильно оценят поступок Герасимова, но такой резкости, такого гневного осуждения все-таки не ожидал. Он должен был сейчас поправить Ходжаева и еще одного выступавшего, назвавшего поступок Герасимова предательством.