Снова стук. На будильнике половина первого.
– Кто?
– Это я, – услышал он голос Нины.
Петя вставил зубы:
– Чего тебе?
Голова раскалывалась.
– Открой, дело есть!
Он натянул поверх кальсон брюки, сунул ноги в тапки и, пригнувшись, чтоб не удариться головой о низкий потолок баньки, пошел к двери.
– Ты чего? – спросил он, осторожно выпуская из рук большущий крючок. Но крючок все равно ударился о косяк и звякнул.
Она выставила перед собой корзинку, накрытую полотенцем:
– Ты голодный?
– Ночь на дворе.
– Ну и что?
Петя вздохнул:
– Ладно, проходи.
Нина скинула тапки, сняла пальто, платок и осталась босиком в одной ночнушке.
– Ты что, вот так шла?
– Ну да, встала и пошла. – Она ловко вынула из корзинки нарезанный хлеб, несколько картофелин в мундире, сало, колбасу, чеснок, соленые огурцы, две чарки и поллитровку самогона.
– Как ты? – участливо спросила она после первой чарки.
– Держусь, – ответил Гармаш.
Чарка его взбодрила, и головная боль вроде прошла.
– Может, помочь? – Нина хрустела огурцом.
– Чем?
– Ну, не знаю… – Она повела плечами.
– Спасибо, я сам как-нибудь.
Нина поставила чарку на столик.
– У тебя тут жарко, – она обмахнулась платком, – окошко открой.
Петя поднялся и открыл крошечное окошко, а когда повернулся к Нине, она уже стояла без рубашки, с рассыпавшимися по плечам волосами. Она улыбнулась и шагнула к нему.
– Молчи, – прошептала она, подходя все ближе и ближе.
Она прижалась к его груди, ища губами его губы…
– Петя, Петенька, любимый…
Он не выдержал, обнял ее и заплакал. Он не знал, что еще может плакать после того, как в морге под Сарнами опознал сына – его выбросили из тамбура поезда на полном ходу. Ограбили и выбросили. Юру нашли обходчики. Все благодаря Абу – он позвонил родственнику в Москве, и только после этого все закрутилось. Опросили проводников, и две женщины вспомнили Юрку – мол, он говорил, что едет к маме, что она живет в Ровно. Петя привез Юрочку домой, не понимая, что делать дальше, как жить, – он только работал и пил. Он понимал, что Галочка и Марковна изо всех сил стараются вернуть его к жизни, но не хотел жить, хотел одного – отомстить. А потом умереть. Только кому отомстить? Кто мог сказать парнишке такую правду?!
– Нина… Мне так тяжко… Нина, Ниночка!
Снаружи послышались чьи-то шаги. Нина испуганно побежала к двери, схватила крючок, но набросить на петлю не успела – дверь распахнулась настежь, впустив в баньку клубы холодного ночного воздуха. Клубы рассеялись, и за ними обозначился Кандыбович.
– Ну что же ты делаешь, сучка эдакая? – Часто моргая, он смотрел на Нину.
На его лице отражались обида и гнев. Нина быстро накинула пальто, скрестила на груди руки и исподлобья уставилась на Андрея.
– Что происходит? – с недоумением спросил Петя.
– А ты не видишь? Моя баба к тебе клеится.
– А… твоя баба… – Петя усмехнулся, бросил взгляд на Нину и сел на скамейку.
Повисло неловкое молчание. Слышно было недовольное фырканье Нины и хрипы, сопровождающие каждый вдох Кандыбовича. Последнее время он плохо выглядел, но Пете это было безразлично.
– Нина, собери все это, – Гармаш показал на еду, – и идите с богом. А ты дверь закрой, – сказал он Кандыбовичу, – холодно.
Андрей переступил порог, закрыл дверь и снял кепку. Он не только похудел, но и почти полностью облысел. А ведь еще летом у него была вполне приличная шевелюра. Кандыбович поискал глазами, куда бы сесть в крохотном помещении, вытащил из-под лавки низкую табуретку и сел на нее, загородив выход.
– Ребятки, не рассиживайтесь, – сказал Петя. – Нина, давай, мне спать надо.
Нина прытко подтянула к себе тапки, лежавшие у ног Андрея, обулась и начала собирать провизию в корзинку. Кандыбович смотрел в пол, изредка поднимая глаза, но и тогда он будто ничего не видел, а смотрел внутрь себя. Вид у него был смущенный, он жалел, что очутился здесь. Вытянув ногу, он распахнул фуфайку и вынул из кармана штанов пачку «Шахтерских» и спички.
– Я закурю. – Он бросил взгляд на Петю и, не дождавшись ответа, двумя пальцами примял папиросу, прикусил, чиркнул спичкой. – Не знал я, Нина, что ты пойдешь на такое. Закуришь? – Он протянул пачку Пете.
– Нет, не хочу.
Андрей затянулся, но выпустить дым не успел – в его груди что-то хрустнуло, будто наступили на сухую щепку, он скрючился в три погибели и зашелся в тяжелом кашле, вырывавшемся из его глотки то с присвистом, то с клокотаньем, то с громким шелестом. Казалось, он сейчас выплюнет свои легкие. Искрясь, папироса упала на пол.