– Хр-р-р…Хр-р-р… – рвалось из его горла, а он, пуча глаза и синея, рвал ворот рубахи обеими руками. – Воды…
Петя набрал в ковш воды из наполненной до краев бочки, стоявшей в углу, и протянул Андрею. Тот сделал глоток, а остальное плеснул себе в лицо. Глаза его прикрылись, лысина взмокла.
– Он меня достал, – прохрипел Андрей, вытирая рукавом фуфайки лицо и волосы.
– А ты не кури, и кашель пройдет, – посоветовал Петя, возвращаясь на лавку.
Ему было тяжко смотреть на больного соседа, хоть он его и не любил. Андрей криво усмехнулся:
– Уже не наладится… Рак у меня, – коротко бросил он, – рак легких.
– Брось! – Петя махнул рукой. – Может, это воспаление?
– Нет, никакое это не воспаление, я уже химию прошел. – Андрей ткнул пальцем в макушку. – Видишь? Облысел… – Он посмотрел на Нину и усмехнулся. – Нина, неужто тебе так невтерпеж, а? Мне недолго осталось, пару месяцев. Еще нагуляешься. – Он запнулся и перевел взгляд на Петю. – А ты ей не верь, она тебя не любит, она вообще никого не любит. Она и меня никогда не любила, так-то вот, а я ее любил, всю жизнь любил.
– Андрей, ты все не так понял, – возразил Петя, хмурясь. – Между нами ничего нет, никакой любви.
Нина встрепенулась:
– Что это вы меня обсуждаете, будто меня тут и нету, а? – Она накрыла корзинку полотенцем. – Уйду, вот тогда чешите языками!
– А ты сядь! – неожиданно громким и четким голосом рявкнул Кандыбович.
Корзинка в руках Нины дрогнула. Нина громко выругалась и села, поставив корзину на колени. Андрей поднял окурок, постучал по нему пальцем, но в рот не сунул, а с сожалением бросил в каменную печку.
– Я вот чего хочу сказать, Петя, – окрепшим голосом начал он. – Не хочу с этим помирать, на моей совести и так много разного… Я пришел не ругаться, помочь хочу.
– Помочь? – Петя грустно усмехнулся. – Моему горю уже ничем не поможешь.
– Зря ты так. Я вот знаю, из-за кого все получилось. – Андрей пристально посмотрел в глаза Пети.
Петя почувствовал, как тело его тяжелеет.
Андрей достал папиросу и прищурился на Нинку.
– Сама расскажешь или как? – Он чиркнул спичкой и затянулся не сразу, а в несколько неглубоких вдохов. – Давай, рассказывай про Юрку.
– Что ты мелешь?! – заорала Нина. – Вот что, мне на работу рано, а вы тут сидите. – Она шагнула к двери. – Убери ноги!
Андрей не шелохнулся.
– Ваша любовь с Верой не давала ей покоя с первого дня. – Андрей внимательно смотрел на рдеющий кончик папиросы. – Она все междугородные разговоры подслушивает, и разговор твоей Веры с сестрой тоже подслушала. – Он кашлянул. – Из него она узнала, что Юрка твой приемыш, и все ему рассказала.
В детстве жеребенок ударил Петю копытом в грудь. Вроде маленький, ножки тонкие, а Петя отлетел на несколько метров и упал на спину. Но не это было страшно – страшно было оттого, что он не мог вдохнуть – его грудь будто панцирь сковал, а рядом никого не было. Вот и сейчас нечто невидимое и тяжелое, как пудовая гиря, ударило в солнечное сплетение. Ловя ртом воздух, Петя прижался спиной к стенке, а сердце, отчаянно стуча, рвалось наружу. Он смотрел на Нину, но не ее видел – перед ним было существо, уничтожившее его мир, и ему хотелось одного – убить его.
– Ты что несешь, паскуда? – воскликнула Нина, рывком затянула под подбородком узел платка, пнула Андрея ногой и тут же обернула свой гнев на Петю: – Что, Гармаш, доволен?! Дурак ты, ох, дурак! И что теперь? Этот хмырь одной ногой в могиле, а я? Я здесь, рядом!
Дальше все случилось до странного быстро и просто: Андрей бросил окурок на пол и в его руке блеснуло лезвие большого ножа, таким свиней закалывают. Короткое движение руки, Нина дико заорала и, цепляясь за дверной косяк, сползла на пол. Петя снова увидел лезвие, оно уже не блестело. Андрей бросил нож в бочку с водой и ушел, а под Ниной медленно расползалась черная лужа.
– Доча… – Галя услышала тихий голос отца и открыла глаза.
Сгорбившись, папа сидел на краю кровати, в праздничном костюме с наградными планками, белой нейлоновой рубашке и галстуке.
– Ты куда собрался? – испуганно спросила она, садясь на кровати.
Чтобы папа вот так оделся, должно было случиться что-то из ряда вон выходящее.
– Галочка, я должен уехать.
В дверях стоял Костик. Папа взял Галю за руку. Его рука была холодной-прехолодной.
– Доча, – в его глазах блестели слезы, – я вернусь не скоро. Про меня будут плохо говорить, но ты не верь, никому не верь. Я ничего плохого не сделал.