Она видит папу, он улыбается, высовывает руку и машет ей.
– Папа, не уезжай! – кричит она и бежит за поездом по рельсам.
– Доча, осторожно! – слышит она и оборачивается.
На нее мчится другой поезд. Мчится бесшумно, не сигналит. Она хочет убежать, а ноги по колено увязли в щебне, насыпанном между шпал. Еще мгновение, и поезд убьет ее…
Она вскрикивает и просыпается. На часах половина девятого. Тетка уже ушла. Пахнет растворимым кофе. Галка кофе не пьет, она пьет черный байховый чай, который они с папой привезли из спецмагазина для инвалидов войны.
Она приехала на вокзал раньше дяди Абу и Салмана. Увидев их, она поняла, что Салман уедет, – он прятал глаза. Прощаясь, дядя Абу обнял Галю:
– Если что будет нужно – напиши. Что смогу – сделаю.
И тут она выпалила:
– Дядя Абу, пожалуйста, пусть Салман останется, мне очень тяжело, я не знаю, что делать…
Некоторое время дядя Абу смотрел на нее, не мигая, а потом сухо произнес:
– Салмана ждет мать. Всего хорошего, – кивнул и вошел в вагон.
– Я приеду двадцать восьмого. – Салман смотрел себе под ноги. – Давай встретимся двадцать девятого у памятника Шевченко в семь вечера.
– До двадцать девятого еще дожить надо, – растерянно ответила Галка.
– Доживем, – бодро сказал Салман и последовал за отцом.
Приказ о зачислении вывесили двадцать четвертого августа. Галя прочла свою фамилию и помчалась домой. Вечером сказала тетке. Наталья села в кресло, закинула ногу на ногу и холодно произнесла:
– В этом не было сомнения. Вот что, ты теперь прописана в Кочетке, у дальней родственницы.
– В Кочетке? Зачем? – недоумевающе спрашивает Галка.
Тетка брезгливо морщит нос:
– Я выписала тебя из моей квартиры.
– Выписали? Зачем?
– Эта квартира моя, и ты не имеешь на нее никакого права. Ты должна уехать.
Глядя на ее затейливую прическу, Галя некоторое время собиралась с мыслями, а потом бросилась в кухню, к пеналу. Паспорта на месте не было.
– Где мой паспорт? – спросила она, вернувшись в гостиную.
– Вот он. – Паспорт уже лежал на журнальном столике перед теткой.
Галя пролистала странички – на следующий день после похорон ее выписали из квартиры, и теперь она прописана в поселке Кочеток, на улице Первого Мая, дом 12.
– Кто живет по этому адресу?
– Я же сказала, твоя дальняя родственница.
– Только моя? Она же и ваша родственница, – ехидно заметила Галя.
Тетка скривилась, будто проглотила что-то кислое:
– Не умничай, она очень старая. Когда она умрет, дом останется сыну, и уже от него будет зависеть твоя судьба.
От этих слов у Гали потемнело в глазах и она сжала кулаки.
– Запомните раз и навсегда, – с едва сдерживаемой яростью прошипела она. – Моя судьба ни от кого и никогда не будет зависеть. – Она чувствовала, как немеет лицо, как дрожат ноздри и щеки. – Я сама построю свою жизнь так, как захочу!
– Строй, – с усмешкой парировала тетка.
Глядя на ее напыщенное, самодовольное лицо, Галя одним движением сбросила с журнального столика лампу, над которой тетка тряслась больше всего, называя ее «Тиффани», – тогда Галя еще не знала, что это за лампа. Стеклянный колпак рассыпался по «дворцовому» паркету множеством разноцветных стеклышек.
– Вон! – Тетка вскочила на ноги и заорала подобно сирене пожарной машины.
– Никуда я не пойду! Отдайте мои деньги! – Галя сжала кулаки.
Сирена захлебнулась:
– Какие деньги?!
– Папины!
– Папины? Сейчас тебе будут папины деньги! – мстительно проговорила тетка и помчалась в свою комнату. Там она погрохотала мебелью и вернулась со сберкнижкой в руке.
– Вот, бери! – Она отдала Гале книжку и скрестила руки на груди.
Галя открыла книжку, а там ничего, только девяносто шесть копеек. Все внутри оборвалось:
– А где деньги? – Она с недоумением смотрела на цифры.
– Где? Я все заплатила за лечение.
Галя посмотрела на предыдущие цифры:
– Вы что, потратили на лечение шесть тысяч рублей?!
– Я еще свои добавила, – язвительно сказала тетка. – А теперь пошла вон!