Галя посмотрела на обложку:
– Это не папина книжка, это на какого-то предъявителя! Вы обманываете меня!
– Ах ты, маленькая сучка! А ну, пошла вон, я тебе сейчас…
Такой мат Галя слышала в Березино на пристани, когда баржу не удавалось сразу пришвартовать. Но тетка к нему добавила: «Сейчас я позвоню в милицию!» Зная теткины возможности, Галя собралась очень быстро – вещей у нее было значительно меньше, чем когда она сюда приехала. Особенно плохо обстояли дела с обувью, она вся износилась или стала тесной.
– Я вернусь за телевизором и холодильником, – сказала Галя, надевая единственные желто-зеленые босоножки на танкетке.
– Обойдешься. Я начинала с нуля, даже с минуса, вот и ты попробуй. Начинай с Кочетка, это полезно.
– Вот вам! – Галка скрутила дулю, сунула под нос обалдевшей тетке и ушла.
Теперь все будет хорошо, успокаивала она себя, идя по Пушкинской. У тетки было плохо. Это с папой она нянчилась, как с малым дитятей, а у Гали было ощущение, будто она не в квартире, а в поезде, сидит на чемоданах и ждет, когда объявят ее остановку. Вот и объявили! Как папа женился на этой старой корове?! Нет, это она его на себе женила, воспользовалась случаем и женила.
Галя успокаивала себя, а ком в горле становился все больше и больше. Дотащившись до памятника Пушкину, она зашла в сквер, села на скамейку и, кусая губы, заплакала. Не надо лукавить, особенно самой себе, на самом деле все очень плохо. Она как рыба, выброшенная на берег. Всего три года назад у нее было все: мама, папа, брат, дом, защита, поддержка, корова с теплым носом и молоком, кот, варенье в банках, капуста в бочке, лодка и река. От той жизни у нее осталась одна чашечка от кофейного сервиза и молочник, в котором живут карандаши и ручки; пустой флакончик маминых духов «Красная Москва» – духи высохли, но запах остался; папина шкатулка с удостоверениями к орденам (ордена тетка оставила себе), пуговица от маминого пальто и фотографии. Чемодан – старый, потертый, с одним сломанным замком, вот он стоит, маленький крестик и двенадцать рублей в кошельке. Сидя на скамейке и посматривая на прохожих, она сделала неожиданное открытие – перспектива жить одной ее успокаивала. И даже пробуждала в ней странный азарт.
Она ввалилась в приемную комиссию с чемоданом и сумкой. В комиссии удивились: как так? Вы поступали как харьковчанка, и вдруг на тебе – прописаны в селе. У нас нет мест в общежитии, надо было заранее думать. Идите к декану.
Галя положила перед деканом факультета свидетельство о смерти отца, рядом – паспорт:
– Папа умер одиннадцатого, и его жена выписала меня на следующий день после похорон.
– Выписала без твоего ведома?
– Да, она большая шишка, работает в горкоме партии.
Информация о «шишке» никак не подействовала на Ольгу Александровну.
– Кто тебя прописал?
– Я не знаю этих людей. Я вообще никогда там не была.
Ольга Александровна посмотрела на вещи у двери:
– Я так понимаю, ты ушла от тетки?
Галя кивнула. Декан склонилась над документами, подняла голову, и ее лицо приобрело приветливое выражение.
– Мы дадим тебе общежитие, – говорит она. – У тебя есть деньги?
– Есть, – довольно резко отвечает Галя.
– Сколько?
– Двенадцать рублей.
– Негусто. Зайди завтра после обеда в бухгалтерию, получишь материальную помощь. А сейчас… – она что-то написала на клочке бумаги, – иди в общежитие в Фанинский переулок, – протянула лист Гале, – передашь это коменданту. И вот еще – я написала, чтобы тебя в общежитии не прописывали.
– Почему?
– Потому что для этого тебе нужно будет выписаться из Кочетка, – назидательным тоном ответила Ольга Александровна. – И куда ты пропишешься после окончания института? Без прописки ты ноль! Запомни: паспорт – твой самый главный документ, держи его подальше от посторонних глаз.
Ее поселили в комнате на третьем этаже с еще двумя девочками. Девочки щебетали и раскладывали вещи, а у Гали на это не было сил. Все происшедшее обессилило ее, оставив чувство опустошения. Она задвинула чемодан под кровать, сумку повесила на спинку и легла лицом к стене. Девочки примолкли, и она чувствовала спиной их вопросительные взгляды. Тишина была недолгой – в комнату заглянула еще одна студентка, и они пошли на кухню жарить картошку. Вернувшись, они предложили поужинать с ними, но Галя отказалась и ушла – ей нечего было добавить к столу. Она побродила вокруг стадиона «Звезда», с сумерками вернулась в общежитие и легла спать голодная. В животе урчало. Конечно, она могла купить пирожок, но не хотела. Она вообще ничего не хотела. Утром она разложила свои вещи и пошла бродить по городу. С каждым шагом она внушала себе, что все у нее будет хорошо. Она спустилась по Сумской до улицы Гиршмана, и в пирожковой на углу немного подкрепилась. В этой пирожковой два пирожка стоили тринадцать копеек, и все брали по два, потому что за один надо заплатить семь копеек, а это уже расточительство. В овощном, расположенном тут же, в полуподвале возле парикмахерской, она выпила стакан томатного сока за десять копеек и, довольная жизнью, пошла в институт. В бухгалтерии ее ждало целое состояние – пятьдесят рублей материальной помощи! Галя тут же помчалась на Пушкинскую, в продуктовый, купила шоколадку и с этой шоколадкой вернулась к Ольге Александровне. Ольга Александровна усмехнулась, сказала, что это лишнее, поблагодарила и снова уткнулась в бумаги. Галка накупила на Сумском рынке овощей и довольная вернулась в комнату – теперь она могла садиться за стол наравне с сокурсницами, только вот сокурсницы все привозили от родителей, и деньги тоже, а ей надо было рассчитывать только на себя. Хорошо, что за проезд платить не надо, до института всего двадцать минут пешком. Она написала письмо Марковне, и та посетовала, что папа был очень доверчивый. Он положил деньги на предъявителя, чтобы Галочке было их легче забрать, но Галочку об этом не предупредил.