– У вас в доме бандиты, – а сам за меня прячется, – показывай, а то твои мозги будут на земле!
– Да какие бандиты, – кричу я, – тут только старик отец и брат!
Отец и Салман во двор выбежали, а солдаты то ли пьяные, то ли обколотые, затворами передергивают. Слышу – дуло уже не упирается в спину. И вдруг крик:
– Салман! Братишка!
Брат служил с этим офицером в Германии. С того дня наш двор обходили стороной. Беда пришла во вторую войну, в январе 2002-го. Четвертого числа началась очередная зачистка. Танки заблокировали улицу, вертолеты чуть ли не по головам летали. Мы уже привыкли. Привыкнешь, если каждую ночь ложишься и думаешь: умрешь – не умрешь. Пьяные русские по домам бегали, всех мужчин забрали, в грузовики посадили и увезли. Через сутки папа и Хасан нашли Салмана на песчаном карьере. Папа на ночь остался в карьере, под открытым небом, и еще многие старики остались. При стариках солдаты не издевались над чеченцами, а издеваться они любят. Утром за Салмана попросили два калашникова. Мы смогли собрать деньги только на один. Все уладил Хасан, он сейчас в правительстве работает, и Салмана привезли домой. Он был весь черный от побоев. Кинулся на кого-то, и его избили. Били по почкам, а потом подвесили за руки и пытали током. Двое суток он был под открытым небом, на морозе минус десять. Он сильно заболел. В феврале ему стало хуже. Больница наша работает, но врачей мало. Мы повезли его в больницу, сделали анализы, а нам сказали, что надо везти в Астрахань, там могут помочь. Если не отвезти, он до лета не дотянет: почки опущены, печень больная. О печени мы не знали, нам Руслан сказал, что ему делали в Москве операцию и внесли какую-то инфекцию. Отец, Руслан и я собрались и повезли его в Астрахань. Сколько денег оставили на блокпостах! Плохо ему было, горячий весь, зубами стучал. Положили его в больницу, Руслан с ним остался, я в гостинице поселилась, а отец домой поехал. Каждый день Салману ставили капельницы, делали уколы, таблетки давали, я все время в больнице была. В начале апреля мы вернулись домой, ему лучше стало – может, потому, что дома и стены помогают. Люба ходила в аптеку «У Хавы» – она тут на базаре, на улице Мельничной, – покупала лекарство, а Тимур, родственник наш, врач, делал уколы и ставил капельницы. Салман поправился, но ходил мало, быстро уставал. Меня не отпускал, просил с ним посидеть. Пока я была в Астрахани, мой муж привел молодую жену, а Турпала отвез к Любе, так что после работы я все время была с братом. Он почему-то любит слушать песню «Forever» на английском языке. Не знаю, отчего она ему так нравится. Я зайду в комнату, а он лицо прячет, отворачивается. Я-то вижу – подушка мокрая. «О чем там поют?» – спрашиваю, а он молчит. К началу мая ему хуже стало, он пожелтел, высох, сильно поседел. Сделали анализы, и нам сказали, что теперь ему надо просто облегчать страдания. Ему тоже сказали правду, он же у нас такой, ты его знаешь, – и он попросил найти Галю. Сказал, что будет жить, пока не увидит ее и сына, а раньше говорил, что не хочет, чтобы они его таким видели, что он им не нужен, что у Ромки другой отец. Я тогда много плакала, не спала, решила, что никогда не прощу себе той ночи, когда послушала Яху и не впустила в дом Галю и Ромку. Отца тогда дома не было, он в село поехал, к родственникам. Отец бы такого не допустил. Как он на нее кричал, когда все узнал! Я пошла к Яхе и в лоб ей сказала, что она во всем виновата. Можешь, говорю, отцу жаловаться, мне уже все равно, я больше не вынесу страданий брата и найду Галю! Если б не мое плохое здоровье, я бы в Харьков сама поехала. У меня по-прежнему частые мигрени, бывает, теряю сознание. Вот так сказала я все Яхе, и она заплакала:
– Зачем я вмешалась?! Жил бы он с Галей, ничего бы этого не было! Я забрала у сына счастье!