- Балерины сегодня не будет! Нам открыли класс и сказали репетировать. На всё про всё - час! Так что, давай, не рассусоливай, Котова!
Репетировать… с ним… одной… без балер.., ой, то есть Альбертовны…
Мамочки!
Не хочу!
Можно, я домой, а?
Встав посередине зала, Ковалевский стянул с моего плеча тяжелую сумку, кинул ее на пол и отшвырнул ногой, направив тем самым котомку от Hermes, в самый дальний угол танцкласса.
- Ничего, твой хахаль тебе новую купит, - бросил Ковалевский, проследив за моим взглядом.
- Хахаль? – на автомате повторила я, все еще глядя на любимую сумку, валяющуюся в самом дальнем и пыльном углу.
Ответа не последовало.
Почувствовав, на своей талии мужскую руку, я вскинула растерянный взгляд, и посмотрела на Яна. Его лицо заострилось, стало похожим, на высеченное из камня изваяние. С силой притянув к себе, он больно схватил за руку и, сделав шаг вперед, повел в танце.
4.3.
Я честно пыталась не думать о вчерашнем вечере. О том, как мы танцевали с Ковалевским. И о его странном поведении во время всей репетиции. Нет, я привыкла к презрительным взглядам с его стороны, и полному равнодушию к своей персоне. Но вот к беспричинной злости и нескрываемому гневу, я как-то не была готова. После замечания о моей сумке, Ян больше не произнес ни слова. Я терпела, когда он сильно сжимал мою ладонь, словно специально пытался причинить мне, как можно больше неудобства. Молчала, когда его пальцы жестко впивались в мою талию. Лишь один раз, когда мы выполняли поворот, я резко выдохнула от боли в руке, которую словно в тиски, сжали сильные пальцы Яна.
Резко оборвав танец, Ковалевский отпустил меня, развернулся и, ни слова не говоря, спешно покинул танцевальный класс. А я так и осталась стоять одна, посреди танцкласса в легком, хотя нет, в глубоком недоумении.
Отведенного для репетиции часа, мы так и не оттанцевали.
***
Сейчас, сидя в обеденном зале вместе с Ксюхой, я вяло ковыряла вилкой в своей тарелке, а из головы все не выходило мрачное, нахмуренное лицо Ковалевского. Аппетита совершенно не было, как впрочем, и настроения. В копилку мрачных мыслей добавлялось еще и то, что сегодня суббота, а это значит, что завтра будет один из самых непростых дней за последнее время. Ведь завтра вечером будет треклятый бал.
- Ты какая-то грустная! – сказала Ксюха, отправляя в рот свернутый в колечко бекон, - да и вчера весь вечер молчала. Что с тобой?
Вздохнув, посмотрела на подругу и решила, все-таки, рассказать о репетиции и о странном поведении Ковалевского.
Рот подруги раскрывался все шире и шире, от каждого произнесенного мной слова. Она даже жевать перестала, а вилка, с навьюченным на нее беконом, так и осталась висеть в воздухе.
Выложив все, и не забыв про немаловажные детали, я смотрела на Ксюшу с надеждой. Может хоть она мне объяснит, что это такое вчера было?! И как понимать поведение самого популярного, но в тоже время самого надменного и самоуверенного красавчика Академии?
Эээм...
Я сказала красавчика? Боже! Забудьте! Хотела сказать - надменного и самоуверенного придурка Академии!
Вот!
Так-то лучше!
Вилка, которую держала подруга, с громким звоном рухнула на стол.
- Я в шоке! – выдохнула Ксюша, - я в шоке! – словно заклинание повторила она, - я в ш…
- Ты в шоке! Это я уже поняла, Ксюш! Весь вечер думала, что же я ему такого сделала? Он своей злобой, чуть не смел меня вчера во время вальса!
- Что сделала? – переспросила подруга, еле ворочая языком, и таращась на меня, выпучив свои и без того огромные, карие глаза, - да так… ничего особенного, - встряхнув головой, бросила Ксюша, затем подняла вилку и завернув на нее очередную ленточку копченого бекона, как бы невзначай продолжила, - просто пустила корни в сердце самого холодного, жесткого и циничного красавчика!
ЧТОООО?????
Вот теперь моя очередь, во все глаза пялиться на Ксюшу. Да она с ума сошла! Да бред, же!