Козлов даже не обижался, что она не считала его за такого человека, который способен выполнить пустяковое задание.
— Тебе, с твоей замкнутостью, в науку нужно идти, Козлов.
Он помнит и эти слова.
— В науке тихо… Тебе нужна тишина.
Нет!.. Она мало еще в чем разбиралась. «Нужна тишина!» Он ненавидел тишину. Он любил шум людей… Хотя всегда казался спокойным, даже равнодушным.
Когда стало известно о распределении, Валя с укоризной (а может, это ему только показалось!) покачала головой.
— Ну и ну!.. Все-таки добился. Разъезд «Лесной»! Я специально на карте отыскала. У самой границы. Глушь… Тишина. Неужели это твоя мечта, твоя цель?
Она резко повернулась и ушла. Ушла совсем из его жизни. Он слышал о ее дальнейшей судьбе, о ее работе, замужестве.
Почему он не сказал ей тогда обо всем? И о своей любви, и о том, что он ничего не добивался? Его назначили. Его просто назначили в глухой уголок. Знали, что он не будет спорить, доказывать, поблагодарит и уйдет. Он же хотел это сказать. Хотел!.. Но Валя ушла. Ушла совсем.
Может быть, после такого прощального разговора он еще больше, совсем замкнулся? Вряд ли…
Иначе за что же его избрали членом районного комитета? Что он, собственно, сделал? Почему к нему шли советоваться люди?
Трудно ответить на эти вопросы. Очень трудно.
Потом в его размеренную, спокойную жизнь вошла с тихой, задумчивой песней Аня Маслова, молодая телеграфистка.
Но и ей ни единым словом, ни единым намеком не открылся Степан Иванович.
Когда она была рядом, он все откладывал со дня на день свое объяснение. Он не мог представить, как произойдет это объяснение. Вероятно, вовсе не произойдет, И что он скажет, человек, которому около тридцати лет?! Что он скажет ей, двадцатилетней?
Степан Иванович грустно улыбнулся, представив свой монолог:
— Живу шестой год на «Лесном». Одинок. И вот явились вы…
Глупо! По-мальчишески глупо. Хорошо, что Аня сейчас в штабе соединения. В те редкие минуты, когда он бывает там, — не до объяснений.
Ну хватит об этом! Минут через пятнадцать должен выйти состав. Нужно быть готовым. У него же операция, задание!
Знала бы Валя, какое дело все-таки ему доверили!
…Лежат партизаны… Молчат. Через плотные стены леса раздается приглушенный гудок. Вначале его слышит только Степан Иванович. Скорее всего догадывается. Потом и другие. Партизаны переглядываются. Каждый старается скрыть волнение.
А вот уже и стук колес…
Как медленно потянулось время.
Словно какая-то сила сдерживает его, тормозит…
«Да, да… Тормозит… — думает о своем Степан Иванович. — Тормозит. Если бы удачно упало на рельсы дерево. Перед самым паровозом…»
Вот уже дымок… А вот и паровоз…
Дальнейшую картину представить Степан Иванович так и не мог. Только помнилось начало.
Выстрел Михайлова. Немец на подножке паровоза, удивленно взмахнув руками, на секунду приподнявшись, вдруг рухнул под колеса. Затем взрыв. Сосна тяжело, неохотно, замерев на секунду, повалилась, преграждая путь составу.
И бешеные очереди пулемета. О нем партизаны не думали. Пулемет был неожиданностью.
Степан Иванович увидел: к железнодорожному полотну пробирается Максудов, сжимая гранату.
«Молодец! Молодец!» — не то хвалил, не то мысленно подбадривал Козлов догадливого красноармейца.
У полотна Максудов, пружинистым рывком привстал и метнул гранату в тамбур первой теплушки.
Пулемет умолк. Но и сам Максудов как-то странно обмяк и, уронив автомат, схватился за лицо.
Козлов уже поднимал людей.
— Вперед!
Заскрежетали, запоры теплушек!
— Выходи!.. Выходи!..
— В лес! Быстрее в лес!
Люди прыгали из вагонов, разбегались по сторонам. Один за другим исчезали они в лесу.
Козлов, подал команду отходить.
Раненого они несли уже вчетвером. Два парня, по виду еще школьники, поняли, что это их освободители.
— Мы тоже с вами…
Козлов молча кивнул головой: «Хорошо!»
Максудов не отрывал рук от лица.
— Солнца не вижу…
— Сейчас темно… — соврал Козлов.
— Я ничего не вижу, Степан Иванович. Ничего…
— Увидишь… Увидишь…
— Не увижу солнца… Больше не увижу, Степан Иванович…
Парни, бледные, отворачивались, старались не смотреть на разбитое лицо партизана.
— Не увижу солнца… — твердил Максудов в забытьи. — Не увижу…
Рукавом вытер Степан Иванович глаза. Он уже не отвечал. Максудов был прав. Максудов не увидит больше солнца и, наверное, не почувствует его тепла…