— Вась, ну Вася, — молю я Крота.
У него в руках появляется ножичек, узенький, блесткий, он перехватывает его в кулак так, что виден лишь острый кончик длиной не больше сантиметра, сует его под Веткину черную как смола гриву. Ветка срывается в галоп так резко, что любой бы вывалился из седла, но Крот не валится — цепкий, попробуй теперь угонись за ним.
Длинный Федя пытается справиться с Ванькой, который в очередной раз сбросил его.
Крот гонит Ветку кругом, как по громадной арене цирка, в центре — Длинный с Ванькой.
Долго мы так скакали. Карька уже в мыле. Я боялся, как бы еще Карьку не загнать, однако, срезая круги, все же настиг Ваську. Еще немножко — и сцепился бы с ним, но вдруг передние ноги у Ветки подломились, она с ходу рухнула на землю. Крот перелетел через ее голову, несколько раз перевернулся и сел, потом встал как ни в чем не бывало, отряхнулся, сплюнул — красиво так, через зубы.
Ветка рыла копытами землю, пытаясь встать, дергала головой, тянула шею. Крот подошел к ней, потянул за удила: «Ну, дохлятина! Вставай!» — и пнул ее в раздутый живот. И тут меня будто подхлестнули: я прыгнул на Крота прямо с Карьки, вцепившись в его мелкие, бараньи кудряшки, и мы покатились по земле. Крот цедил сквозь зубы грязные слова, но я ничего не слышал, ничего не понимал — видел только перед собой его ненавистную рожу, прыщавую, с большущим, словно с чужого лица приставленным, подбородком. Крот давил мне в шею кулаком, я задыхался, с десяток оранжевых солнц хороводились перед глазами. Крот уже лежал на мне, злость мешала ему ударить как следует, и было не очень больно, когда он раза два сунул мне в челюсть. Я уперся в гребень, которыми было разлиновано картофельное поле, — и мы перевернулись: Крот оказался в яме, а я на нем.
Грянул выстрел.
«Хорошо, что не просто так — в схватке», — мелькнуло у меня в голове. Будто что-то лопнуло в груди, обдало холодом, и руки онемели. Крот тоже сразу обмяк. Может, я ранен, не убит? А может, Крот?
Нет, оба невредимы.
Обрез выстрелил сам по себе: наверное, Длинный случайно нажал на спусковой крючок при очередной попытке взобраться на Ваньку. Дробь улетела в небо.
— Выродок! — сказал я Кроту и двинул его в подбородок. Кулак отскочил, как от боксерской груши.
— Да ты что? — вылупил он глаза и срезал меня классическим нокаутом.
Когда я пришел в себя, Алексей Петрович, ухватив за ботинок, стягивал Крота с моего Карьки, ему на подмогу бежали два милиционера. На выстрел подъехали Генка, Витек, Вадик и другие ребята. Милиционеры, взяв Крота под руки, поволокли к машине. Крот такие «синеглазками» называет из-за синей лампочки-мигалки на крыше. Сначала он упирался, взрыхливал ботинками землю, но деваться было некуда.
— Ладно, сам пойду.
Прежде чем влезть в машину, где уже сидел Длинный Федя, Крот, найдя глазами Генку, картинно сделал ручкой:
— До встречи в Мехико, юные конокрады, чао-какао!
— Нет уж, — сказал Генка, — поезжай один!
Резко взяв с места, машина испарилась, оставив после себя шлейф пыли, клубившийся от дороги к кустам карьера.
— А где же Ветка? — вспомнил Вадик. — И Ванька?
Они были уже далеко. Они плыли, как два красных островка по волнам поля, Ветка и меринок Ванька, временами останавливаясь, чтобы прихватить росшую среди картофельной ботвы травку.
ВАЛЕРИК
Глава первая
СНЕГИРЕВ ГОВОРИТ ОБ ИСКУССТВЕ
Валерик пришел во Дворец культуры задолго до открытия выставки. Кружил по пустынному фойе — старые паркетные доски поскрипывали под ногами, мягкий утренний свет от окна лился по ним холодными дорожками. Время от времени он искоса поглядывал на развешанные по стенам работы. Вот Лилькины акварельки, цвета чистые, прозрачные. И все аккуратно, как она сама. Дальше — рисунки Алика, в основном гипс. Запрокинул голову «Умирающий раб», слепо смотрит выпуклыми глазами «Венера». А вот иллюстрации к «Вию» — это уже графика Димы Мрака. Соответственно все в мрачном духе.
Валерик отошел к окну, почувствовал спиной успокаивающее движение холодного воздуха, отважился взглянуть на свои пейзажи — голова кругом, мысли, как малышня в ТЮЗе перед спектаклем.
Вадим Петрович, руководитель изостудии, рассказывал, и из книг Валерик знал: иногда выставка делала художнику имя, круто меняла его судьбу. Ну вот Куинджи, к примеру… Когда выставлялась «Лунная ночь на Днепре», желающие взглянуть на картину не вмещались в зале, тянулись по всей Морской улице, и это несмотря на дождливую погоду.