Ничего подобного на выставке в ДК произойти, конечно, не могло. Валерик не маленький, понимал, что эта выставка не настоящая — детская. Как игра. И придавать ей особое значение не следует. Зато потом, в будущем, может быть, совсем в недалеком, произойдет кое-что такое, от чего уже сейчас захватывает дух.
— Привет! Ты уже здесь? — это Алик. Попереминался с ноги на ногу, прикнопил пальцем очки, которые всегда норовили соскользнуть с недостаточного для них носа, подошел. — Прибарахлился, я смотрю, Валериан. Ничего костюмец! — Он оттянул пиджак за пуговицу, наглядно продемонстрировав, что обновка свободновата.
Да уж, с костюмом Валерику не повезло, но делать нечего, обречен носить, пока из него не вырастет. Не раз они с мамой приходили в магазин к тетке Полине, примеряли с десяток, а то и больше костюмов, среди них были импортные, модно сшитые, но ни один из них не подошел. Тогда доверились портному. Купили шерсть по 35 рублей, сверху, с шестого этажа, где располагалась мастерская массового пошива, спустилась закройщица Миля, тут же в кабинете заведующей за плечистым сейфом сняла с него мерку. Ловкими холодными, похожими на виноградинки, пальцами она прикладывала к плечу, к спине, к руке сантиметр, потом быстрым движением обняла им талию, отчего мгновенно выступила на теле гусиная кожа… Валерик стоял истуканом, уставившись на комнатные тапочки закройщицы, расшитые золотыми нитками, такие же, наверно, красивые, как гоголевские черевички. Конечно, он не мог предполагать, что она, такая модная и симпатичная, сошьет такой костюм. Но может, это тетка попросила ее сшить на вырост. Валерик физически ощутил, что вместе с запахом уксуса и утюжки исходят от костюма, въедаются в него какая-то скованность, какая-то тягостная неуверенность в себе.
Больше всего он надеялся на «Березы», но сейчас без всякой видимой причины стало за них отчаянно стыдно. Плоские. Кроны точно из жести. Зачем он только их написал? После Куинджи, после других талантливых художников.
А «Березовую рощу» он видел в подлиннике, только раз, конечно, когда они с отцом ездили в Ленинград. Потом он много думал об этом пейзаже, представлял его. За деревьями чистые, залитые солнцем лужайки. Смотришь — и забываешься, что стоишь в зале музея. Кажется, идешь босиком по прохладной траве-мураве, и перед тобой открываются одна прекраснее другой картины. Заросшие кувшинками болотца, где устраивают концерты лягушки, светлые полянки с ягодами и грибами. И если идти дальше, непременно увидишь чудеса. Выходят навстречу горбоносые лоси, волки с умными глазами и много разных зверей, мирных и добрых. Чем дальше уходишь, тем необыкновенней и сказочнее становятся места. В такой картине хочется оставаться подольше, плыть в безмятежных мечтах. «Березовая роща» втягивала его в себя. Валерик открывал тогда свойство настоящих картин — втягивать. Чтобы человек хоть какое-то время мог пожить в другом, знакомом лишь по сновидениям мире… Но это Куинджи. Он и подтолкнул Валерика изобразить нечто подобное. Тем более не надо себя с ним сравнивать. Лучше с Димой Мраком, с Аликом…
— Что за мной не зашел? — это Дима. Под синей школьной курткой — белая рубашка, которую он надевал только по праздникам.
Валерик на минуту смутился: действительно, как это он мог забыть о друге.
— Я не обещал, — нашелся он.
Вот и Лилька. Потопталась у дверей, вошла, встала у стенки напротив него. Он попробовал перехватить ее взгляд, вызвать на разговор глазами. Лилькины ресницы молчали… Все-таки от выставки кое-что зависит. Похвалили бы, тогда, может, Лилька относилась бы к нему иначе, не как к младшему братику.
Ведя под руку свою бабушку, утонченную ценительницу живописи, прошествовал Слава Кузовлев, появился длинноногий Аркаша, и уже толклись в фойе ребята из других студий. А потом вдруг разом навалилась толпа — откуда столько? «Началось!» — взяла Валерика оторопь. Прозвенел звонок, толпа хлынула, втоптала красную ленточку. Не надо было гадать, что это за люди, — открылась дверь в кинозал, около нее встала билетерша: с одиннадцати крутили французский фильм с Бельмондо.
И ведь почти никто из пришедших в кино не заметил, что стены фойе не пустые, как всегда, а живопись на них, графика. Двое мальчишек, правда, приостановились и, слизывая подтаявшее мороженое, поглазели на Лилькиного фокса Ромку, лопоухого веселого пса. Обидно, когда так: лижут мороженое и смотрят на твою картину. Уж скорее бы все это кончалось.
Но вот старинные дворцовые часы отбили одиннадцать — в фойе вошла торжественная процессия. Тут руководители студий, среди них Вадим Петрович, директор ДК Николай Васильевич, две женщины из профкома, одна из которых зажимала под мышкой солидную красную папку.