Но теперь-то ясно: Светка, да и Сима тоже, остались в наивном детстве, а единственная — это Лилька. Но вот ведь как получается, вместо того чтобы вызвать Алика на дуэль, как сделал бы Пушкин, он пойдет с ним на толкучку дурить честных граждан. А может, не пойти? Алик подождет с полчаса у комиссионки да и уйдет.
Валерик не стал подтягиваться. Скорее подрасти? Зачем? Маленькому лучше. Совсем маленькому.
Снова заглянул на кухню.
— Что-то есть не хочется…
— Куда собрался? — резко спросила мать. — Глаза красные, как будто опять давление.
— Да так, не знаю еще… прогуляться.
— Нет, ты все-таки скажи! — Отец встал в дверях, толстую руку упер в косяк.
Неужели что-то заподозрили? Знают? Но откуда? Мать смотрит с удивлением и страхом, механически вытирает о передник руки.
— И давно ты туда ходишь?
— Куда? — пролепетал Валерик.
Отец подошел, больно схватил за плечо, разворачивая к себе.
— На барахолку! Тебя там видели. Не отпирайся! Лидия Михайловна.
— Не знаю никакой Лидии Михайловны.
— Зато она тебя знает, отец встретил ее в молочном, она все рассказала.
— Ты знаешь, кто туда ездит?
— Все, никому не запрещено.
— Спекулянты, нетрудовой сброд, сволочь всякая! — закричал отец.
— Так и сволочь.
— Да, сволочь!
— Значит, ваша Лидия Михайловна — тоже сволочь!
— Как ты смеешь? Как ты разговариваешь?!
— Мы всю жизнь работаем честно, — растерянно сказала мать. — Ни разу там не были.
— Ваше дело…
— И тебе не позволим!
— Что тебе там делать? С компанией связался?
— Вот еще!..
— У тебя был хороший товарищ, Алик. Почему перестал с ним дружить? Скромный такой, вежливый.
— Больно нужно!
— Вот видишь!
— Что вы понимаете в людях?!
— А ты понимаешь?
— Побольше вашего! — надо было остановиться, надо было вообще молчать, скромно кивать, соглашаться. Ведь он же неправ. Но остановиться Валерик уже не мог, дерзил, словно бы открылась какая-то внутри задвижка, сдерживающая все наболевшее.
— Отец чертит целый день, а потом еще на дом работу берет, чтобы сынок только получше питался, чтобы одет был не хуже других… Я как проклятая в техникуме, потом у плиты, а тебе мало, на спекулянтов заглядываешь!
— Ну и живите, как вам нравится! Не видите, как все живут. Мамонты! Вашу зарплату можно за одно мгновение!..
Звонкая затрещина отшвырнула Валерика к стене… бычьи глаза отца… Убьет!
— Не понимаете, б-блин! — Валерик бросился к двери, в следующую секунду грохотно затопал, скатываясь вниз по лестнице.
Он бежал по краю широкого полотна шоссе, его обгоняли мощные самосвалы, везущие куда-то щебень, удушливой пробкой стояли в горле выхлопные газы. В голове билось: все предали, все. Бежал, не отдавая себе отчета куда. У подземного перехода замедлил бег, остановился. Поверху медленно, как пожилой человек, двигался поезд, глухо стучали колеса, бетонные перекрытия будто жаловались на тяжкую долю.
Уехать куда-нибудь, подумал Валерик, хоть куда, на БАМ, может быть. Уехать — и никому ни слова, пусть знают! Хотя одному человеку он скажет, пожалуй, Лильке. Она спросит, надолго? Он ответит, навсегда. Валерик прислонился спиной к кафельной облицовке перехода. Уж, конечно, он не ударит лицом в грязь, докажет… Хорошо бы как-нибудь прославиться. На БАМе это несложно. Главное, не сбежать, когда будет трудно. Конечно, он не сбежит и, конечно, прославится. Тогда все поймут… еще как поймут. Отец в первую очередь. Раскроет «Комсомолку», а там его портрет: усы и борода в инее. Когда начнут расти усы и борода, он бриться не будет… Да, но вдруг его не узнают, подумают — однофамилец? Лилька, может быть, нет, а родители узнают. Отец насупится, уйдет в себя, мать начнет его пилить: «Все из-за тебя, из-за твоего бычьего упрямства, из-за твоей педагогической глухоты! Собирайся и поезжай за ним, верни мальчика!» Только он еще посмотрит, возвращаться или нет. Очень нужно! Сам себе хозяин, зарплата приличная. Спросит обязательно про Алика, ну, как он, дескать, там, в колонию еще не замели? Ну, тогда привет ему и вот эта небольшая, здесь тысчонки две, пачка денег, пусть приоденется чумарик, а то ведь совсем «раздетый» ходит.